После похорон полностью

— Никаких слуг, — горько посетовала Мод, проводя гостя внутрь здания. — Только парочка приходящих женщин. Еще месяц назад у нас была горничная, которая жила здесь же, — слегка горбатая, с жуткими аденоидами и не слишком-то сообразительная. Но она жила здесь, что само по себе было очень удобно, и очень хорошо готовила простую пищу. Так вот, вы не поверите, но она сообщила о своем уходе и перешла на работу к идиотке, у которой шесть собак-пекинесов. И дом там сам по себе больше нашего, и работы тоже больше. Она сказала, что очень любит собачек. Вы только подумайте! Ведь эти собаки все время пачкают полы и устраивают беспорядок, не сомневаюсь! Право, у этих девушек проблемы с головой! Вот так мы и остались без горничной, и теперь, если во второй половине дня мне надо куда-то выйти, Тимоти остается совсем один в доме, поэтому если с ним что-нибудь случится, то помощи ему ждать неоткуда. Хотя я и ставлю телефон поближе к его креслу, так чтобы, если ему станет плохо, он мог бы немедленно позвонить доктору Бартону.

Мод прошла в гостиную, где уже был накрыт чай, и, устроив там мистера Энтвисла, исчезла — скорее всего, в задних комнатах. Через несколько минут она вернулась с кипятком и серебряным заварным чайником и принялась ухаживать за адвокатом. Чай был очень хорошим, так же как и домашний пирог с булочками.

— А как же Тимоти? — спросил гость с полным ртом.

Миссис Эбернети объяснила, что отнесла мужу его чай еще до того, как поехала на станцию.

— Сейчас он встанет после своего дневного сна, — сказала женщина, — и сможет с вами встретиться. Постарайтесь, чтобы он не очень волновался.

Мистер Энтвисл заверил ее, что сделает все, что в его силах.

Когда он рассмотрел хозяйку дома в свете пламени камина, его охватила жалость. Перед ним сидела крепко сбитая, крупная женщина, здоровая, жизнелюбивая и практичная, полная здравого смысла — и в то же время имеющая одну, но очень серьезную слабость. Мод Эбернети любит своего мужа материнской любовью, решил Энтвисл. Бог не дал ей детей, а она была создана для материнства. Поэтому ее муж-инвалид превратился для нее в ребенка, которого нужно защищать и за которым нужно постоянно следить. И вероятно, будучи в этом союзе сильной половиной, она неосознанно делала его более тяжелым инвалидом, чем он был на самом деле.

Бедная миссис Тим, подумал про себя старый юрист.

— Рад вас видеть, Энтвисл.

Тимоти встал с кресла и протянул адвокату руку. Он был крупным мужчиной, сильно похожим на брата. Но то, что в Ричарде говорило о силе, в Тимоти свидетельствовало о слабости. Его рот выглядел нерешительным, подбородок был слегка срезан назад, а глаза были посажены не так глубоко, как у его брата. На лбу были видны морщины, говорившие о неуживчивости характера и раздражительности.

Его статус инвалида подчеркивался пледом, закрывавшим его колени, и небольшой аптечкой из пузырьков, склянок и коробочек, выстроившихся на столе, недалеко от его правой руки.

— Не могу перенапрягаться, — с ходу предупредил Тимоти. — Доктор категорически запретил. Постоянно твердит, чтобы я не волновался. Не волноваться! Вот если б у него в семье кого-то убили, то, думаю, он бы поволновался вволю, могу поспорить! Слишком много несчастий для одного человека — сначала смерть Ричарда и все эти рассказы о похоронах, и его завещание, да еще какое! А теперь еще и бедняжка Кора, убитая топором… Топором, подумать только! Эта страна кишит в наши дни гангстерами и ублюдками, оставшимися после войны. Они бродят по стране и убивают беззащитных женщин. И ни у кого не хватает мужества все это прекратить — использовать, наконец, сильную руку… Хотел бы я знать, куда мы все катимся? Куда катится эта чертова страна?

К подобным началам мистер Энтвисл уже давно привык. Этот вопрос его клиенты неизбежно задавали ему — раньше или позже — в течение последних двадцати лет. У него даже выработался ряд стандартных ответов. Один из них — ни к чему не обязывающие слова, которые он пробормотал теперь, — попадал в категорию «успокаивающих шумов».