Марджан кивнула, взяла бутылку и завернула в шаль. С тех пор как убили Бехира, меня переполнял стыд. Казалось, вот-вот разорвет пополам. Но, кроме стыда, еще мучил и сильнейший страх. Он придавливал меня к земле, точно сила гравитации. Под его гнетом я будто становилась меньше и меньше. Стоять прямо с таким грузом на плечах было настолько тяжело, что сама удивлялась, как у меня хватает на это сил. С каждым прошедшим днем желание облегчить душу одолевало все больше.
Марджан повернулась, чтобы уйти. Я дотронулась до ее локтя.
– Постой, – произнесла я.
Все тело напряглось, как натянутая струна. Ладони взмокли от пота.
– Прости меня…
Когда Марджан повернулась ко мне, я будто ухнула в пропасть. Я вспомнила маму: ее темные глаза, смешливость. Мама всегда старалась скрыть тревогу, чтобы не беспокоить меня. Делала глубокий вдох, вскидывала голову и растягивала губы в улыбке. Все матери разные. Единственное, что их объединяет: в душе у каждой глубокий излом. Сломаться может даже самое мягкое.
Я торопливо продолжила:
– В прошлый раз я отказалась просить прощения. Сказала, что не жалею, что мы поплыли на Руэнлок. Но на самом деле мне очень жаль. Жаль, что обманула вас всех, очень жаль…
У меня перехватило дыхание. Слезы затуманили глаза. Я быстро заморгала.
Марджан погладила меня по руке, будто мать, утешающая ребенка. Ее брови обеспокоенно нахмурились. Во взгляде искреннее участие. Если у Марджан и бывали моменты, когда она винила в случившемся меня, сейчас точно не один из них. Я замечала, как в ее глазах мелькали вспышки гнева, когда она развешивала белье, чтобы его вымыл предстоящий дождь. Воспоминания всегда прорываются, когда голова ничем не занята. Но если Марджан и винила меня, никак не дала мне этого понять.
Теперь на шее у нее висели четыре бусины вместо трех. Стоило взглянуть на них, и сжималось сердце. Неужели Марджан все это время где-то хранила четвертую бусину? Наверное, под матрасом. Понимала, что однажды она может понадобиться.
В общей каюте повисла тишина, казалось, от нее даже воздух вибрировал. Я подумала о том, что родить только отчасти значит дать жизнь. Возможно, это лишь самый первый, самый маленький шаг. Можно посадить в землю семечко, но ему еще столько нужно, чтобы расцвести: солнечный свет, плодородная почва… Я подумала о том, сколько дала нам Марджан и сколько продолжает отдавать.
Наконец Марджан печально улыбнулась.
– Переживать горе – все равно что подниматься по лестнице и глядеть вниз, – сказала она. – Ты никогда не забудешь, где была, но останавливаться нельзя: надо переходить со ступеньки на ступеньку, выше и выше. То, что ты пережила, отступает, удаляется, но оно по-прежнему с тобой. Но у тебя только один путь – вверх. Вроде не хочешь никуда карабкаться, а приходится. И тяжесть в груди никуда не исчезает, но каким-то образом ты продолжаешь дышать – даже разреженным воздухом на высоте. Будто отращиваешь третье легкое. Думаешь, что просто сломалась, и только потом понимаешь, что еще и выросла.
Я вылезла через люк на палубу и заметила Дэниела и Перл. Они сидели друг против друга у правого борта, рядом с планширом. Оба склонились над листом бумаги, лежавшим между ними.
На солнце волосы Перл пылали, как огонь, а на ветру они напоминали дрожащее пламя свечи. Дэниел провел по бумаге пальцем. Перл подалась вперед и вслед за ним тоже прочертила какую-то линию.
Я подошла ближе – так, чтобы слышать, о чем они говорят, – но притворилась, что разглядываю трещину в планшире.
Дэниел объяснял:
– Секстантом измеряют высоту солнца над горизонтом.
– Скукота, – буркнула Перл.
– Учись читать карты и рассчитывать расстояния. Пригодится, – возразил Дэниел.
– Зачем?
– Сможешь плыть, куда захочешь.
Слушая, как они разговаривают, представила, что Перл уплывает одна. Ее маленькое загорелое тело превратилось в точку на горизонте. Вот она стоит на палубе нового корабля и плывет к цели, о которой я могу только гадать. В Перл столько же свежести и новизны, как и в этом мире после потопа – мне его так до конца и не изведать.
Дэниел краем глаза заметил меня и, поднявшись, подошел ближе.
– Решил, ей будет полезно потренироваться, – с некоторой опаской пояснил он. – Надеюсь, не возражаешь?
– Я хочу, чтобы Перл училась, – сухо ответила я.
По вечерам учу ее читать по книгам Абрана. Больше всех ей нравится «Книга джунглей».
Перл сидела, склонившись над картой и поворачивая полукружье секстанта. Записала число на листе бумаги, лежавшем возле колена. Опять наклонилась над картой и продолжила измерения.
Мы с Дэниелом наблюдали за ней. Ее спину озарял солнечный свет. Загорелая кожа отливала бронзой. Лицо сосредоточенно, нахмурено. Ветер приподнимал край карты, и Перл с раздражением его приглаживала. В такие моменты, когда Перл поглощена каким-то делом, мне кажется, что я едва ее знаю. Меня это одновременно и радует, и заставляет грустить.
