– Более или менее. Отец Патрик верил в Армагеддон и предсказания Книги Откровений. Именно поэтому он основал Легион. Он учил, что Конец света близок и что истинно верующие должны к нему подготовиться. Отец Джон мыслил более… – Я запинаюсь в поисках подходящего слова. – Радикально.
– Разве отец Патрик не понимал, что происходит? – подает голос агент Карлайл. – Если отец Джон был так красноречив, пользовался всеобщей любовью и проповедовал более воинственное учение, неужели отец Патрик не видел в нем потенциальную угрозу своему авторитету?
– Не знаю. Может, другие и видели, потому что в течение нескольких месяцев перед Чисткой кое-кто покинул Легион. Но к тому времени, как отец Джон сделал свой ход, он уже успел стать тем, к кому большинство людей обращалось со своими вопросами и сомнениями и к чьему голосу они прислушивались. При этом внешне он всегда проявлял уважение к отцу Патрику, всячески показывал свою лояльность.
– Переход власти сопровождался насилием? – задает вопрос агент Карлайл. Я качаю головой. – Никто не схватился за оружие и не сказал, что этого не допустит?
Вновь качаю головой.
– Что стало с теми, кто сохранил верность отцу Патрику? – спрашивает доктор Эрнандес. – Я имею в виду, после того как его сместил отец Джон.
– Ничего. Все случилось очень быстро. Было много крика, пара-тройка стычек, когда решившие уехать стали загружать вещи в машины, но ничего более серьезного.
– А много крика из-за чего?
Пожимаю плечами.
– Отец Патрик призывал сохранять спокойствие, но некоторые из уехавших бросили своих близких, поэтому обстановка изрядно накалилась. Люди плакали, называли друг друга еретиками и безбожниками, молились и уговаривали тех, кто намеревался покинуть Легион, остаться.
– Отец Патрик тоже уехал? – интересуется агент Карлайл.
Киваю.
– Да, его автомобиль возглавил колонну.
– Ты когда-нибудь задумывалась о том, что с ним стало? – Это доктор Эрнандес. – И с остальными тоже.
– Нет, – отвечаю я. – Нам было запрещено думать о них.
– А сейчас?
Я представляю честное, усыпанное веснушками лицо отца Патрика в то время, как люди вокруг него загружают автомобили, плачут, ссорятся и кричат и все, что он выстроил, в одночасье рухнуло.
– Думаю, мне его жаль. Он лишился того, что считал трудом всей своей жизни. Вряд ли в тот момент я понимала, насколько тяжело ему пришлось.
– У меня есть информация, что в рамках нашего расследования отцу Патрику задавали вопросы, – говорит агент Карлайл. – Если хочешь, я могу поднять данные и сообщить тебе, как сложилась его судьба после ухода из Легиона.
– Меня это не интересует, – качаю головой я.
Он кивает, приняв мой ответ.
– Если передумаешь, дай знать.
– Хорошо, спасибо.
Он снова кивает.
– Ладно. Вернемся к Джону Парсону. Что он делал, пока Легионеры покидали Базу?
– Просто сидел на крыльце Большого дома и смотрел им вслед. Молча.
– Как считаешь – почему? – Вопрос от агента Карлайла.
– Он знал, что победа за ним.
Агент сухо улыбается.
– Ты это сразу поняла?
– Не уверена. Может, потом.
– Ты очень проницательна.
– Просто наблюдательна. В отличие от многих.
– Это точно, – соглашается агент Карлайл. – Точно. Люди говорили о чистке?
– Да, буквально все. Отец Джон сам на этом настоял. Наутро после отъезда отца Патрика и остальных члены Легиона собрались в часовне, чтобы обсудить вчерашнее событие. Каждый обязан был высказаться, принималось любое мнение.
– А после?
– А после упоминать Чистку запретили.
– То есть ты никогда не говорила об этом с матерью или с Нейтом Чилдрессом?
Я гляжу на агента в упор.
– Помните, что я вам сказала?
– Агент Карлайл, – вполголоса произносит доктор Эрнандес. – Мунбим предельно ясно выразилась насчет тем, которые она сегодня не желает затрагивать. Прошу уважать ее выбор.
Агент Карлайл продолжает смотреть мне в глаза, но все же кивает.
– Вы правы, – говорит он. – Прошу прощения, Мунбим.
– Все в порядке, – отвечаю я.
– Я бы хотел поподробнее узнать о жизни в Легионе до чистки, – говорит доктор. – Ты не против?
– Нет.
– При отце Патрике членам Легиона разрешалось смотреть телевизор, слушать радио, играть в игры, читать книги и есть все, что захочется, – перечисляет доктор Эрнандес. – Верно?
Я киваю.
– А после чистки все это оказалось под запретом?
Киваю опять.
– И все же люди не перестали любить отца Джона?
– Выходит, не перестали. Не могу утверждать, что думал каждый конкретный человек, но отец Джон заявил, что мы все слишком привыкли к комфорту, разленились и постоянно потакаем своим прихотям. Мы должны стать сильнее, сказал он, и большинство с ним согласилось.
– Стать сильнее для последней битвы? – спрашивает агент Карлайл.
– Разумеется.
– Значит, твоя мама тоже его поддерживала, раз вы обе остались в Легионе? – не отстает агент.
– Достаточно, – вмешивается доктор Эрнандес. – Вы не вправе определять, как будет проходить сеанс, агент Карлайл. Я этого не допущу.
