Он посылает мне ободряющую, как ему кажется, улыбку из разряда «Все хорошо, я на твоей стороне», но я на нее не реагирую. Внутри у меня все кипит от гнева – терпеть не могу, когда мной пытаются манипулировать, особенно если манипулятор уверен, что я этого не замечаю. Не люблю, когда меня держат за дурочку.
– Может, и поддерживала, – цежу я, не сводя глаз с агента Карлайла, – а может, и нет, раз в итоге она все равно ушла.
– Ушла? – прищуривается он. – Или была изгнана?
Слово пронзает меня, словно лезвие ножа, я замираю.
– Что вы сказали?
– Три года назад, – продолжает агент Карлайл, как будто не слышал вопроса. – Двадцать второго числа этого месяца, если не ошибаюсь.
– Агент Карлайл, – доктор Эрнандес слегка повышает голос, – больше предупреждать не буду.
– Вы ничего не знаете о моей маме, – отвечаю я. Не знаю, с кем они разговаривали, кто мог рассказать им о самом ужасном – до пожара – событии в моей жизни. Я чувствую, как мой голос подрагивает от ярости. – Вообще ничего.
Агент Карлайл не отвечает, лишь многозначительно смотрит на своего соседа.
– Прости, – обращается ко мне доктор Эрнандес. – Ты ясно дала понять, что сегодня не хочешь говорить о маме, и твой выбор достоин уважения.
Меня так и жжет изнутри.
– А вдруг я передумала?
– Сейчас не самая подходящая обстановка для этого разговора.
– Почему? Из-за того, что он здесь? – Я указываю подбородком на агента Карлайла.
Доктор Эрнандес кивает.
– Это одна причина. Есть и другие. Тебе следует помнить, что это…
– Только не говорите «процесс». Я буду счастлива никогда больше не слышать этого слова. Я провела здесь почти неделю и точно выяснила лишь одно: уйти отсюда нельзя. Так каков расклад? Я пленница? Вы собираетесь обвинить меня в преступлении?
– Тише, тише, – вмешивается агент Карлайл. – Никто тебя ни в чем не обвиняет. Успокойся, пожалуйста.
Но я не могу успокоиться.
– Скажите прямо, – требую ответа я, – что я здесь делаю и что меня ждет. Ну же. Будьте так добры.
– Сеанс завершен, – постановляет доктор Эрнандес. – Мунбим, мне жаль, что ты расстроилась, но, прошу, пойми, что я действую исключительно в твоих интересах. Постарайся мне поверить.
– Вы уже это говорили. – Мой гнев угас так же быстро, как вспыхнул, в уголках глаз собираются слезы. Я сдерживаю их как могу, потому что ни за что не заплачу перед доктором снова.
Я.
Просто.
Не.
Заплачу.
– Я был совершенно честен, – убеждает меня доктор Эрнандес. – Мунбим, ты пережила тяжелую психологическую травму, не говоря уже о той жизни, которая этому предшествовала, и я глубоко впечатлен твоей неизменной силой и стойкостью. Наверное, я говорил тебе об этом не так часто, как следовало бы, и за это приношу извинения. Однако ты должна понимать: есть определенный порядок, есть правила, и, как бы трудно тебе ни было в это поверить, они установлены для твоего же блага.
Я смеюсь. Просто не могу сдержаться.
– Для моего же блага, – повторяю я. – Да вы знаете, сколько раз я слыхала эту фразу?
– Нет, не знаю, – серьезно произносит доктор. – Но хочу, чтобы ты мне рассказала. Правда хочу. Только мы должны продвигаться вперед постепенно, не торопясь.
– Ладно, закончим на сегодня, – говорит агент Карлайл. – Нам всем не помешает немного остыть. – Он встает, надевает пиджак, смотрит на меня. – Тебе ничего не грозит, малышка, слышишь? Отдохни, а завтра поговорим.
– А если я не захочу? – Я и сама понимаю, что вопрос глупый, потому что
– Поговорим завтра, – повторяет агент Карлайл.
Продолжая смотреть на меня, доктор Эрнандес убирает в портфель блокноты и ручки. В его глазах сквозит нечто, что я должна бы понять, но никак не могу. Жалость? Сочувствие? Забота? Что бы это ни было, мою кожу начинает покалывать от злости.
Доктор встает и вслед за агентом Карлайлом выходит из кабинета, а я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и жду, когда меня отведут обратно в мою комнату.
Сестра Харроу улыбается и закрывает за собой дверь. Как только раздается щелчок замка, я сажусь за стол, беру лист бумаги и принимаюсь рисовать. Воду. Скалы. Дом с голубыми стенами. Себя. Маму.
