– Думаю, отец Джон видел в тебе угрозу. По твоим собственным словам, изгнание матери и дружба с Нейтом превратили тебя в мишень, а приказ на тренировке драться с Люси был своего рода проверкой на преданность. Так же, как избрание Нейта Центурионом.
– Отец Джон ни разу не сделал мне ничего плохого, – возражаю я. – Если я представляла для него опасность, почему он бездействовал?
– Возможно, он что-то планировал, просто не успел.
– Из-за пожара.
Доктор Эрнандес кивает.
– Я была никем, – говорю я. – Обычным членом Легиона. Ничего из себя не представляла.
– Не согласен, – улыбается доктор. – Причем категорически. Ты пережила потрясение, от которого многие не сумели бы оправиться. Знаю, ты боролась. Эта борьба продолжается до сих пор. Но ты проявляешь невероятную стойкость и мужество, и тебе нужно просто поверить, когда я говорю, что твои братья и сестры полагаются на тебя, на твою защиту. Рейнбоу призналась одному из моих коллег: ты не допустишь, чтобы с ней случилось что-то плохое, она твердо это знает.
В сердце разливается гордость, я смаргиваю внезапно подступившие слезы.
– Она так и сказала?
– Да, – подтверждает агент Карлайл. – Я смотрел видеозапись.
Я изображаю улыбку, но меня душат спазмы, ведь я изо всех сил пытаюсь не разреветься прямо тут, на диване, поэтому вместо улыбки появляется вымученная гримаса, которую сама я, к счастью, не вижу.
– Хорошо, – тихо, сдавленно произношу я. – Никогда бы не подумала… это очень хорошо.
– Они все это знали, – говорит доктор Эрнандес.
– Я стремилась…
– Поверь мне, – мягко произносит доктор, – они знали.
Все слова куда-то исчезли. Я всегда старалась заботиться о младших, проявлять хоть немного любви и доброты, которые не прикладывались к правилам отца Джона, но, честное слово, я даже не думала, что дети это замечали. А они замечали. Как же я рада.
– Хочу попросить тебя о помощи, Мунбим, – сообщает доктор Эрнандес. – Но сперва четко объясню, что имею в виду, поскольку мы ни в коем случае не собираемся манипулировать тобой и другими выжившими, а также не намерены указывать кому бы то ни было, что думать и как себя чувствовать.
– Им этого хватило с лихвой, – добавляет агент Карлайл.
Киваю и спрашиваю:
– Что от меня требуется?
– Присматривай за ними, – просит доктор. – За своими братьями и сестрами. Будь собой – той, кого они знают и кому доверяют, помоги им справиться. Помоги выжить. Сумеешь?
– Попробую.
– Спасибо, – благодарит доктор Эрнандес. – Как правило, на этом этапе процесса я не прошу взваливать на себя подобную ответственность, но смерть Люка ясно показала, что ситуация остается крайне нестабильной. Я не склонен думать, что кто-то из твоих братьев и сестер находится на том же уровне риска, что и Люк, но…
– Предосторожность лишней не будет, – заканчиваю за него я.
Он кивает.
– Так что мне делать сейчас? – задаю вопрос я. – Возвращаться в комнату и ждать сеанса КСВ?
– Выбор за тобой, – отвечает доктор Эрнандес. – Есть желание пообщаться? Я вполне пойму, если нет, но, если хочешь поговорить, мы с радостью готовы тебя слушать.
Я задумываюсь. В первые дни своего пребывания в этом месте я бы охотно воспользовалась шансом избежать разговоров о себе, Легионе и прочем, а сейчас уже не уверена, что мой настрой остался прежним.
Не то чтобы у меня наступило великое прозрение – по крайней мере, я этого не заметила. И не то чтобы страхи и сомнения, которые тяжким бременем лежали у меня на душе и вызывали ночные кошмары, в одно мгновение улетучились и жить стало легко и просто, нет. Все это никуда не исчезло, но если бы кто-то задал мне вопрос и отвечать нужно было бы только правду, то я бы признала, что после бесед с доктором Эрнандесом и агентом Карлайлом о моей жизни до пожара действительно чувствую себя лучше. Может, всего на чуточку, а в иные дни и того меньше, но однозначно лучше. И это важно. Очень важно.
– О чем мы говорили вчера? – спрашиваю я. – Если честно, я подзабыла.
– О Нейте, – подсказывает агент Карлайл. – И о событиях после его побега.
– А, точно, – слегка морщусь я. – Значит, дальше речь пойдет в основном о Люке.
– Нет-нет, – поспешно говорит доктор Эрнандес, – тебе не обязательно…
– Все нормально, – успокаиваю его я. – Это последняя история о нем и, по-моему, довольно показательная.
– Уверена, что хочешь говорить об этом? Как обычно, мы в любой момент можем остановиться, – напоминает психиатр.
– Не уверена. Но попробую.
С исчезновения Нейта прошло два дня, и воскресная проповедь отца Джона полна гнева.
