– Господь благ, – говорит отец Джон. – Умойся и ступай в часовню. Вечером поговорим.
Люк поднимает голову, его лицо светится обожанием, смешанным с благодарностью, и от этого зрелища меня тошнит.
– Спасибо, отче, – шепчет он. – Господь благ.
Агент Карлайл и доктор Эрнандес без слов смотрят на меня.
– Люк провел в часовне два дня, – продолжаю я. – Отец Джон почти все это время был с ним. Когда Люк наконец вышел, все вроде бы вернулось в норму. Хотя на самом деле нет. И ненадолго.
– Бедный парень, – тихо произносит доктор.
Я киваю.
– Как повел себя Джейкоб Рейнольдс? – осведомляется агент Карлайл.
– Притворился, что ничего не было. Выполнял обязанности Центуриона, ходил туда-сюда по Базе, раздавал приказы, исполнял наказания. Но все знали, как поступил с ним Люк. Никто этого не забыл.
– Не по этой ли причине на тренировке Джейкоб решил сделать из тебя показательный пример? Возможно, пытался этим отчасти вернуть к себе уважение?
– Может быть, – пожимаю плечами я. – Хотя он был таким и до нападения Люка.
– Каким – таким?
– Жестоким ублюдком. Куском дерьма.
Улыбка агента Карлайла заставляет психиатра нахмуриться. Я краснею, потому что нечасто обзываю людей грубыми словами. По крайней мере вслух.
– Будем называть вещи своими именами, – говорит агент Карлайл.
Улыбаюсь ему и киваю.
– Итак, отец Джон понял чувства Люка, – подытоживает доктор Эрнандес, бросив быстрый взгляд на своего соседа. – И унизил Джейкоба, но при этом оставил его на должности Центуриона. Как думаешь – почему?
Я пожимаю плечами.
– Отец Джон назначил Нейта, и все увидели его ошибку. Он не мог позволить этому повториться, поэтому был вынужден терпеть Джейкоба, хотя уже явно пожалел о своем выборе.
– Говоришь, Джейкоба выбрал отец Джон? – задает вопрос доктор. – Не Господь?
– Отец Джон.
– Уверена?
Киваю.
– Да.
Он улыбается и что-то строчит в блокноте.
– По твоим словам, после этого все пришло в норму? – спрашивает агент Карлайл.
– Я сказала, вроде бы пришло, – уточняю я. – Но в реальности это было не так. Обстановка изменилась.
– Как именно?
– Возникло какое-то напряжение. Люди нервничали. Вслух этого не обсуждали – в Легионе никогда и ничего не обсуждали вслух, – но перемена явственно ощущалась, стоило лишь пройтись по Базе. Все будто постоянно оглядывались, боялись.
– Чего?
– Всего, – пожимаю плечами я. – Отец Джон продлил наказание удвоенной работой и урезанным пайком еще на месяц, хотя Легион, по идее, снова встал на Истинный путь. Центурионы вышли на тропу войны: гоняли нас за провинности, которые до побега Нейта и случая с Люком и Джейкобом даже не заметили бы. Наказания сделались жестче. Гораздо жестче. Почти каждый день Легионеров избивали и пороли во дворе буквально ни за что.
– И где же при этом был отец Джон? – спрашивает агент Карлайл.
– Сидел на крыльце Большого дома. Наблюдал. Никто не осмеливался смотреть ему в глаза, даже Эймос.
– А Люк? – спрашивает доктор Эрнандес.
– Люк почти все время проводил в часовне.
– Это выглядело странно?
– Мы не знали, как это воспринимать. Люк не общался ни с кем, кроме отца Джона. Когда кто-нибудь заговаривал с ним, он просто глядел сквозь человека, точно его не видел. Несмотря на удвоенные часы и тяжкие наказания, он перестал работать, но никто ему даже слова не сказал, и Центурионы тоже смотрели на это сквозь пальцы.
– Полагаешь, они его боялись? После нападения на Джейкоба.
– Может быть. А может, не знали, как отреагирует отец Джон, если они рискнут наказать Люка. Как бы то ни было, Люк сидел в часовне и без конца молился, и через пару дней его оставили в покое.
– По-твоему, не это ли послужило причиной поведения, которое Люк продемонстрировал на сеансе КСВ? – задает очередной вопрос доктор Эрнандес. – Он ведь считал себя преемником отца Джона, так?
– Для Люка стало большим ударом то, что его не сделали Центурионом. Очень большим. Он был яростно предан и Легиону, и Пророку. Но я не знаю, как сложилась бы его судьба, если бы не пожар. Не представляю, каким он видел свое будущее.
– Считаешь, что…
– Нам пора заканчивать, – перебивает агент Карлайл, постукивая пальцем по часам на запястье. – Если вы планируете возобновить КСВ и хотите, чтобы Мунбим успела перекусить до начала сеанса.
Я гляжу на часы над дверью: 12:56.
– И то верно, – соглашается доктор Эрнандес. – Мунбим, как ты…
– В порядке, – говорю я, опережая вопрос. – Я в порядке.
Из-за наспех съеденного ланча в желудке у меня тяжесть, но причина, по которой я прихожу на сеанс КСВ последней, не в этом.
Когда сестра Харроу привела меня к кабинету групповой терапии, я попросила разрешения немного постоять в коридоре. Она нахмурилась и спросила, хорошо ли я себя чувствую, и я ответила, нет, не очень, потому что не хотела врать, но, когда сестра осведомилась, не нужно ли мне чего-нибудь, я покачала головой. Все, что мне требовалось, – это несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, попытаться осмыслить изменившуюся ситуацию и мое место в ней.
