На ланч сегодня хот-доги с картошкой фри, немного фасоли – на вкус как мыло – и шоколадное молоко в пластиковом стаканчике. Быстро ем, потом раз за разом рисую дом, утес, море и две фигурки – жду, когда сестра Харроу придет за мной и отведет на сеанс КСВ. Рисунки схематичные, почти что детские каракули, но это неважно, потому что я чиркаю по бумаге почти бессознательно. Мой разум поглощен мыслями об агенте Карлайле и докторе Эрнандесе, о том, какие у них были лица, когда я закончила рассказывать об объявлении, сделанном Пророком. Белые как полотно.
Доктора Эрнандеса била дрожь, как будто, глядя на меня, он прилагал неимоверные физические усилия, чтобы сохранить свою обычную выдержку. Вокруг глаз агента Карлайла выступили ярко-красные пятна, особенно яркие на фоне пепельно-серой кожи. Казалось, он плачет, хотя я наверняка бы это заметила. Видимо, во время моего рассказа он думал о собственной дочке, о том, что бы он сделал, если бы кто-то попытался сотворить с ней то, что отец Джон сотворил с Хани.
Я размышляю обо всем, с чем этим двоим довелось столкнуться за годы работы: об ужасах, которых они, должно быть, наслушались, об искалеченных судьбах, мужских, женских и детских, которых они навидались, и меня почему-то странно успокаивает осознание того факта, что все это не притупило их восприятие, что они не утратили способность испытывать шок и ужас, когда слышат что-то страшное, а после этого находят в себе силы двигаться дальше, каждый день вставать с постели и делать свое дело. Их реакция служит для меня напоминанием, что они обычные живые люди, и позволяет надеяться, что у меня все-таки есть будущее. Какое – не представляю, но, пожалуй, сейчас это неважно.
После того как мне задали уйму вопросов – о ящике, о реакции жен Пророка, о том, сколько Братьев и Сестер выразили протест, – агент Карлайл признался: он рад, что отец Джон мертв. Доктор Эрнандес указал ему на неполезность этого мнения – видимо, не хотел, чтобы я считала, будто проблемы можно решить насилием, – однако агент Карлайл заявил, что ему пофиг, и повторил снова: «Я рад, что он мертв».
Я ничего не ответила. А что тут скажешь? Полагаю, доктор Эрнандес был бы разочарован, услышав от меня: «Я тоже», но одновременно и забеспокоился бы, если бы я возразила. А когда доктор Эрнандес о чем-то беспокоится, он хочет об этом поговорить. Так что я сочла за лучшее промолчать. В память прокралось непрошеное воспоминание: темно-алая лужа, расползающаяся по полу в Большом доме, – и все-таки я не промолвила ни слова.
Время сеанса истекло, поэтому я пообещала продолжить свою историю завтра утром. И я сдержу обещание, пускай мне и придется раскрыть одну из двух тайн, которые я поклялась хранить вечно.
Знаю, я должна рассказать им о своем поступке. Мне страшно, потому что я не знаю, какие последствия меня ждут, но я убеждена, что обязана сделать это, и какой-то частью рассудка, спрятанной глубоко-глубоко, той, откуда, наверное, исходит внутренний голос, готова покончить с этим раз и навсегда. Какой-то своей частью я хочу все рассказать, и вот почему. Описывая, чтό сделал с Хани отец Джон, я будто бы вновь перенеслась на тот двор, вновь ощутила на лице тепло солнца, услышала голоса мужчин и женщин, которых называла Братьями и Сестрами, и при этом почувствовала, что тяжкий груз, который давил мне на плечи едва ли не целую вечность, потихонечку становится легче.
Стук в дверь. Миг спустя сестра Харроу, как всегда добрая и улыбчивая, появляется в проеме и объявляет, что пора идти на сеанс. Я улыбаюсь в ответ, встаю из-за стола и вслед за ней выхожу в коридор.
Сегодня обстановка в «Кабинете групповой терапии № 1» не такая, как всегда. Отсутствие Люка по-прежнему ощущается очень сильно, и в негромких разговорах моих младших Братьев и Сестер, склонившихся над игрушками и раскрасками, несколько раз проскакивает слово «Вознесся», однако общая атмосфера кажется менее тягостной, словно бы дети перестали поминутно оглядываться и обдумывать, не сказали ли чего лишнего. В глубине души я задаюсь вопросом, не положено ли им горевать сильнее, не слишком ли мало времени прошло, чтобы они внешне оправились от смерти человека, которого знали всю жизнь, однако вслух этого не говорю, как не говорит и Хани, – по-моему, мы обе просто рады видеть нашу малышню за беззаботной игрой.
Мы с ней сидим в уголке за пластиковым столом и наблюдаем, как Джеремайя и Аврора гоняются друг за дружкой туда-сюда, а еще трое ребят ведут обратный отсчет от пятнадцати до нуля, и по мере приближения к финалу радостное возбуждение и громкость голосов нарастают. Правила игры для меня сплошная загадка, ну и ладно.
– Некоторые смогут это перебороть, – говорит Хани, словно прочитав мои мысли. – Не все из них, и даже не большинство, но кое-кто справится.
– Все, кого они знали, мертвы, – качаю головой я.
