Он все еще сомневается, но все же слушается меня.
Делает шаг в сторону, потом второй и наконец выходит из дома. Если мне повезет, то Давид смог прочитать этот взгляд на моем лице и понял, что нужно делать. Бежать. Бежать как можно дальше отсюда и ни за что не оборачиваться. Даже если у него за спиной раздастся выстрел.
Это был последний шанс, чтобы покончить со всем раз и навсегда. Нужно только перестать трястись как дура и лучше бы освободить руки.
Это не страшно и уж точно меня не будет мучить совесть. Лучше она, чем кошмары, которые не прекращали сниться последние три года. Лучше сдохнуть, чем позволить Тиграну воспитать Давида по своему образу и подобию.
И он не будет воспитывать, он его сломает. Изуродует. Растопчет как клопа, потому что наш сын уже не сможет стать как отец. Никогда не сможет.
Поэтому как только дверь за Давой закрывается и я слышу, что он уже сделал несколько шагов в сторону, бросаюсь на Тиграна. Он - препятствие между мной и револьвером. Мне нужно было его застать врасплох и я пытаюсь его оттолкнуть, чтобы протиснуться мимо. При всем своем субтильном телосложении Исмаилов крепко стоит на ногах и почти не замечает моих попыток, зато орет от боли, когда я зубами вгрызаюсь в его раненое запястье. Но даже эта боль не делает его слабым. Он отшвыривает меня на пол и начинает бить. Ногами. По животу, по рукам, по спине. По лицу. Острая боль наполняет каждую клеточку тела. Я такая слабая. Такая никчемная. Глупая и нелепая. Это конец. Конец.
Я надеюсь на это, потому что физически чувствую как на каждом участке тела наливаются гематомы и синяки. Удары Тиграна с годами стали только злее и тяжелее. Но возможно все дело в ботинках, которые он так и не потрудился снять, когда вошел в сторожку.
- Папа! Папа прекрати! Хватит!
Крик разрывает мое сердце. Это Давид. Его крик сквозь слезы.
Я пытаюсь открыть глаза, мокрые от слез, сглатываю кровь и хочу сказать ему, что все хорошо. Сказать, чтобы уходил.
- Прекрати мой мальчик, это просто женщина. Тупая баба. - Тигран садится около меня на корточки, хватает в кулак здоровой руки волосы приподнимает голову. Тогда я открываю глаза. - Смотри как нужно их воспитывать. У тебя потом тоже будут. И не одна. И только так… только так с ними.
Давид делает пару шагов назад и чуть влево. Он наклоняется, как-то неестественно, не сводя полных ужаса глаз от меня.
- Уходи, малыш. Беги. Не слушай его. Все будет хорошо. Со мной все будет хорошо. - Шепчу, но не уверена, что он понимает. Не уверена, что говорю, достаточно громко.
Вот только Дава не уходит, а берет в руки револьвер, бездумно брошенный Тиграном на лавке и поднимает. Направляет на отца.
- Ох ты какой, - он отпускает меня и поднимается на ноги. - Смелый стал? Правда что ли? А я вот помню как ты обделался, когда тебя пчела укусила. Так за тебя стыдно было, хотел ремнем отходить, чтобы больше не было такого позора. А тут что у тебя, оружие? - Он насмехался, даже не двигался с места, а в глазах Давы загорался огонь и злоба. Ненависть, чернота такая же страшная как у самого Тиграна. - Без меня ты - никто. Вошь, просто мелкая вошь без роду и племени. Я тебя сделал, буквально. Ты моя плоть и кровь, будешь делать как я скажу. Ты чихнуть без меня не имеешь права, мальчик. Так что не строй из себя смелого, лучше проверь свои штаны.
- Не трогай мою маму.
- А то что? Птиц напугаешь? Давид, положи пистолет и успокойся. Ты ведь не выстрелишь в отца, просто не сможешь? Потому что ты это я, моя копия, мой сын. Давай, малой, иди сюда, обними папу.
Но Давид не опускает руки, не отступает. Глупый ребенок.
- Это не правда, - всхлипывает он, - я давно уже не твой сын, только мамин. А тебя я не боюсь, понял?
А затем настежь, как от сильного удара, открывается входная дверь и раздается выстрел.
Захар.
Что-то гнало меня домой. Не предчувствие и даже не голод, хотя жрать хотелось сильно. Но нет, домой меня толкало тупое навязчивое желание увидеть Лилю. Обнять ее. Поцеловать украдкой, пока Давид уткнулся носом в планшет. И совсем не стесняться, тискать эту невыносимую женщину, когда мы наконец останемся наедине. Я провел без нее несколько часов, а скучал так, будто мы не виделись лет десять.
Кажется, я немного сошел с ума. Повернулся на Лиле и мог думать только о ней и том, как нам будет хорошо вместе. Жить, работать, воспитывать Давида и Герду, любить друг друга.
Нам будет чудесно.
Просто охренительно.
Я так увлекся этими мыслями, что не заметил, как подъехал к дому. Распахнутые ворота не насторожили меня. Как и грязь на пороге.
И только когда я вошел внутрь и наткнулся на непроглядную, кладбищенскую тишину, то понял – что-то случилось.
Случилось плохое.
- Лиля, - крикнул я, подняв голову вверх. Ответа не было. – Давид!
И снова ничего.
