Анатолий Рыбаков возражает Владимиру Максимову: «Из Парижа! Понятно?!»[1]
Эту сцену я наблюдал летом 1979 года в Ялте.
Дорожный швейцар с галунами на форменной куртке и на фуражке, с орденскими планками на груди не впускал человека в гостиницу «Ялта». Человек был не один, их было двое, отец и сын. Украинцы. Отца швейцар пускал — иностранец, турист, а сына нет — советский гражданин.
…В 1938 году отец из Западной Украины уехал на заработки в Канаду, оставив дома жену и маленького сына. После войны отец перебрался во Францию и начал разыскивать семью. Жена умерла, мальчик воспитывался у чужих людей, разыскать его в тех условиях запросами и перепиской — задача, казалось, невыполнимая. Но отец искал и наконец нашел в конце семидесятых годов — сыну было уже за сорок. Но увидеть его он мог, только приехав в СССР в составе туристской группы. Область, где жил сын. не входила в туристский маршрут. Сын следовал за отцом по Союзу из города в город. Как умудрялся доставать билеты и поспевать в назначенный день в назначенный город — непонятно. Но он хотел видеть отца и поспевал.
Группа приехала в Ялту. Приехал и сын. Отец жил в лучшей гостинице города, сын спал на скамейке возле гостиницы, отец питался в дорогом ресторане, сын — в закусочной на набережной, стараясь не уходить далеко от скамейки — единственного места встречи с отцом: того вообще из группы не отпускали. Дородный швейцар бдительно охранял вход, с холопским подобострастием раскрывая дверь перед иностранцами и с таким же холопским пренебрежением отталкивая граждан советских. Я спросил его:
— Что же вы сына к отцу не пускаете?
— Сын наш, советский, не полагается, а отец откуда? Из Парижа! Понятно?!
И, как человек государственный, добавил многозначительно:
— Валюта.
— Сын на скамейке спит.
— Перебьется, мы в войну на земле спали.
— Где воевали-то?
Оказалось, мы с ним почти однополчане, оба служили в 8-й Гвардейской армии, только в разных частях.
— Пустили бы сына этого…
— Не могу, не положено… Отец из Парижа! Понятно?!
Пошел я к администратору. То же самое.
— Не имеем права подселять советского гражданина к иностранцу.
— Но ведь отец.
— Отец из Парижа! Понятно?!
Что заставляло этих людей быть такими жестокими? Швейцар — косая сажень в плечах, воевал, смотрел смерти в лицо, у самого, наверно, сыновья, а вот поди же… Служба требует перед кем-то лебезить — валюта, зато можно и кем-то помыкать, душу отвести.
Времена изменились. Теперь сын может поехать к отцу во Францию, если тот жив, конечно. Времена изменились, а вот капелька холопства в нас осталась. И не одна, наверно, капелька.
Открыв газету «Книжное обозрение» (1990. № 14), вижу интервью, данное главным редактором «Континента» В. Максимовым корреспонденту газеты Феликсу Медведеву, читаю:
«…Когда Анатолий Рыбаков заявляет, что он никогда не участвовал в травле своих коллег, он лжет: он участвовал в травле Владимира Войновича. Да еще под предлогом того, что ему не нравился роман».
Звоню главному редактору «Книжного обозрения» Е. Аверину:
— Какие у вас доказательства, что я: а) лгу; б) травил Войновича?
— у Феликса Медведева есть пленка.
— Какая пленка?
— Со словами самого Максимова.
Приди в газету советский писатель, обвиняющий другого писателя во лжи и гонительстве, там наверняка потребовали бы доказательств. А от Максимова доказательств не требуется. Помилуйте, как можно! Ведь из Парижа! Понятно?!
Теперь по существу:
а) О лжи. В «Огоньке» (1989. № 21) я писал: «…Никогда, ни активно, ни пассивно, я не участвовал в исключении какого-либо писателя из членов Союза писателей СССР».
Повторяю это опять и могу сто раз повторить: ни разу, ни в устной, ни в письменной форме я не участвовал в исключении какого-либо писателя из Союза писателей, ни разу, нигде такого исключения не одобрял. И никто никогда этого опровергнуть не сможет, потому что это неопровержимо.
б) О травле. С марта 1969 по март 1971 года я, как председатель приемной комиссии, входил в состав секретариата Московской писательской организации. 14 октября 1970 года в «Литературной газете» появилось следующее письмо:
