Зима быстро пролетела, меняя друг за другом тихие дни и ночи. Монумент и «Тринити» оставались где-то в потустороннем мире, в другом времени и в другом измерении, не претендуя ни на что в жизни Джерри. Пока ему не позвонил отец, чтобы сказать, что пора вернуться домой. «Я по тебе соскучился, Джерри,» - сказал он. И Джерри почувствовал, как слёзы начали разъедать его глаза.
«Я по тебе соскучился, Джерри».
Хотя ему и не хотелось оставлять мир и чистоту Сан-Антуан, он почувствовал, что в словах отца скрывается импульс радости.
И он приехал в Монумент, хотя ему хотелось вернуться в Канаду, чтобы увидеть, как весна врывается на поля и в сады, как всё зацветает разными красками. Ему хотелось услышать, как при этом заговорит, а может быть и запоёт церковь, когда её окна раскроются во внешний мир. Но знал, что это было невозможно. Он должен был продолжить жить здесь, в Монументе и осенью поступить в среднюю школу «Монумент», чтобы жить по правилам, которые он для себя установил после той распродажи шоколада: не поднимать волн, идти по течению, притворяясь, что весь окружающий мир дремлет, и на ручке двери, словно в номере гостиницы висит табличка: «Просьба не беспокоить». Но визит Губера вывел его из равновесия, застав его врасплох.
- Сегодня я действительно повёл себя глупо. Так, папа? - спросил он, когда в тот вечер они ужинали за столом.
- Я бы не сказал, что глупо, - ответил ему отец. - Кроме того, это была моя ошибка. Я не понял, что ты к этому ещё не готов…
- Но мне нужно было... я должен был сказать Губеру, что он ни в чём не виноват передо мной. Боже, он ведёт себя так, словно он был предателем или кем-то вроде того, чего на самом деле не было.
В столовой воцарилась тишина. Тишина всегда присутствовала в их жизни, но она не была такой уютной, как на ферме в Сан-Антуан. Может быть, потому что его отец всегда был скрытен и немногословен по своей натуре, они никогда не разговаривали начистоту, поддерживали общение главным образом в кратких беседах со многими остановками. Смерть матери Джерри годом раньше окунула их в глубину гробового молчания. Его отец перемещался в пространстве, словно в трансе все свои дни и ночи, в то время как у самого Джерри были его собственные неприятности. Поступление в «Тринити», футбол и создание команды новичков, распродажа шоколада, и всё, что за этим последовало, что Канада помогла ему забыть, пока не появился Губер.
- Я должен ему позвонить, правильно? - спросил Джерри.
- Нет, сынок, если это причинит тебе вред. Ты - важнее. Он - Губер всегда может подождать…
И снова тишина. И Джерри молча поблагодарил отца за его слова. Надо было дать Губеру подождать. Он пожалел своего старого друга, но ему самому надо было быть уверенным в том, что он сам снова в порядке, что он восстановился и поправил своё здоровье прежде, чем побеспокоиться о ком-то другом.
И всё же. И всё же.
Позже, после того, как его отец ушел на работу, Джерри оказался над раскрытой телефонной книгой, лежащей на полке под телефоном. Он мог на память набрать номер телефона Губера, но он не был уверен в последней цифре - 6 или 7? И он нашёл его номер в телефонной книге но, в конце концов, он не стал его набирать. Как-нибудь потом, в другое время.
Он подошёл к окну, выглянул на тёмную улицу, и снова вернулся в комнату. Он знал, что ему нужно было выйти за пределы этой квартиры и собрать свою жизнь по кусочкам. Пройтись по улицам, заглянуть в библиотеку, посмотреть, что продаётся в магазине грампластинок, набрать в легкие весенний воздух. И позвонить Губеру.
Может быть, завтра.
Или послезавтра.
Или никогда.
Табс Каспер поклялся никогда больше не связываться с девчонками. Но в результате с ним стало происходить нечто неладное. Он не мог знать того, что когда он поссорится с Ритой и скажет ей: «Прощай навсегда», его будет преследовать гнев, отчаяние и боль. Боль в сердце и боль ниже пояса. Ему казалось, что он ранен, как будто он прошёл войну в траншеях Первой Мировой в боях за демократию, как это было написано в учебнике по истории. Ему казалось, что он волочит своё существование, будто инвалид с повреждёнными ногами, пытаясь воздерживаться от каких-либо чувств, что, конечно же, было невозможно. И что хуже всего, он ел, как сумасшедший, и поправился ещё на девять фунтов, что означало, что у него уже теперь лишних сорок пять фунтов. С трудом это принимая, он поднимался по лестнице, тяжело дыша, и он всё время потел. Рубашка на нём постоянно была сырой. И на вершине всего этого ещё был и «Виджилс».
