В своем шестом романе американская писательница Сюзан Айзекс ярко и психологически убедительно раскрывает духовную деградацию человека, вкусившего власть и богатство. Осознав трагедию многолетнего союза «не с тем человеком», героиня находит в себе силы откинуть прошлое, возродиться к новой жизни.
После почти четверти века нашей супружеской жизни Ричи Мейерс, мой муж, попросил меня отныне называть его Риком. Затем он начал гладко зачесывать волосы назад, пользуясь при этом тридцатипятидолларовой английской помадой.
Меня это раздражало: Ричи мог бы уже и пережить возрастной кризис. До пятидесяти ему не хватало всего двух лет, а его подбородок уже не казался, как раньше, высеченным из гранита, теперь он скорее, был словно вылеплен из картофельного пюре. Волосы и зубы тоже были уже не те. И, когда он снимал рубашку, взгляд его часто останавливался на волосатой груди, он как будто не мог поверить, что волосы между сосками стали седеть.
Я была всего на одиннадцать месяцев моложе Ричи, и, конечно, не выглядела рядом с ним желторотым цыпленком. Однако если вкус мужчины хоть сколько-то развит, он мог бы назвать меня привлекательной и даже очень хорошенькой. Блестящие темные волосы. Светлая кожа. Правильные черты лица. Карие с зелеными крапинками, похожими на изумруды, глаза, обрамленные густыми ресницами. И совсем неплохая фигура. Я не боялась стать старой, особенно с тех пор, как я поняла, что бессмертие маловероятно. Человек, который не может смеяться в лицо вечности, ничего из себя не представляет.
В конце концов, я потеплела к нему, хотя мне было трудно называть его Риком после стольких лет, когда я называла его Ричи… Я часто оговаривалась, особенно в постели. Я вскрикивала: «Боже! Еще, еще! Рич… Рик!» Он вздрагивал, а его член съеживался.
Все признаки были налицо, — однако я ничего не замечала. И вот в одно прозрачное голубое июньское утро, на следующий день после приема по случаю нашей серебряной свадьбы, проходившем на лужайке за домом, под белым навесом, украшенным чайными розами и гирляндами мерцающих белых огоньков, Ричи сказал, что оставляет меня ради — и тут его голос стал мягким и сладким — Джессики.
Джессика Стивенсон была на приеме. Ричи танцевал с ней фокстрот под попурри из Кола Портера, одна из мелодий которого называлась «Будет так хорошо, если ты придешь домой…». Да, Джессика была молода, но не слишком. А Ричи не относился к категории пятидесятилетних мужчин, готовых волочиться за каждой двадцатидвухлетней стюардессой Люфтганзы. Джессике было тридцать восемь, она была всего на девять лет моложе меня. У нее были светлые голубые глаза, и для удовольствия она изучала японский.
Этот прием стал последним в моей супружеской жизни. В тот вечер я ждала, что Ричи скажет: «Посмотри на себя, Рози! Ты так же прекрасна, как в тот день, когда мы поженились». Но он не сказал этого. В сыром ночном воздухе мое белое шелковое плиссированное платье в греческом стиле, ласково облегавшее мою фигуру в примерочной Бергдорфа Гудмана, как назло, прилипло к моей груди и ногам, и я была словно завернута во влажную простыню. Джессика вся сияла в золотистом облегающем жакете, из-под которого выглядывала прозрачная кремовая шифоновая блузка. Четырехдюймовый золотистый пояс делил ее фигуру пополам. И, хотя у нее была действительно тонкая талия, грудь не представляла собой ничего особенного, если не считать сводящих мужчин с ума, торчавших сосков, похожих на ластики на карандашах.
Я мимоходом чмокнула Джессику, когда пробегала мимо, разыскивая распорядителя приема, чтобы сообщить ему, что одна из коллег Ричи по банку неделю назад стала вегетарианкой. Джессика в золотистых плетеных туфельках на высоких каблуках стояла, выжимая в бокал дольку лимона, между двумя администраторами Дейта Ассошиэйтед.[1] Она резко обернулась и с присущим ей энтузиазмом воскликнула: «Рози! Привет!». В своем золотистом туалете, с волосами, отливавшими бронзой, она казалась волшебной сиреной.
Так значит Ричи действительно оставляет меня ради нее?! Пусть! Но у нас было, было прошлое… Мы познакомились в конце шестидесятых. Мы оба преподавали в школе в Форест Хиллз в Куинс. У нас было много общего. Мы чувствовали себя богатыми и счастливыми, хотя было еще очень далеко до того, как мы превратились в респектабельную семью с большим достатком. Тогда же нашим главным богатством были наши дети.
Да, я потрясена и подавлена.
В глубине спальни я увидела Ричи. Его темно-оливковые глаза были полны слез. Он задыхался, всхлипывал, с трудом подавляя рыдание, и я едва разобрала, что он говорил.
— Не могу поверить, что я сказал тебе это, Рози, — смахнув слезы ладонью, он начал громко всхлипывать.
— То, что со мной происходит, это… — его грудь вздымалась, он вновь зарыдал, не в силах сдержать себя, — это звучит слишком банально…
— Ричи, пожалуйста, скажи…
— … но я впервые за многие годы чувствую, что живу по-настоящему.
Позднее утро было знойным и приторным от запаха жимолости и словно говорило, что наши занятия любовью летними жаркими ночами ушли в прошлое. Эта песня пелась уже не для меня. Несмотря на жару, меня знобило, и я набросила плед себе на плечи. Мне действительно было холодно, но вместе с тем я испытывала бессознательную надежду, что я выгляжу в этом пледе очень красиво и что все образуется.
