Так и вышло, что я не убил отца. Никто из нас не решился. Вместо этого мы просто тянули время. Читали вслух, не зная, понимает ли он что-нибудь. Меняли подгузники, отмечали прием лекарств по графику на стене. Стояла адская жара, и мы то и дело переставляли вентиляторы, чтобы создать подобие сквозняка. Смотрели бейсбол по маленькому телевизору со сбитой настройкой – трава на поле казалась лиловой, и говорили отцу, что «Пираты» отлично выступают в этом сезоне. Обсуждали друг с другом его как никогда острый профиль. Наблюдали отцовские муки и ждали конца. И вот однажды, когда Док спал и храпел во сне, я оторвал взгляд от «Антологии американской поэзии ХХ века» и увидел в дверях высокую, дородную негритянку, а с ней черную девочку в темных очках. Ее я запомнил до мелочей – будто все случилось только вчера. Она была лет семи, как мне показалось, но выглядела сущей крохой. Розовое платьице едва доставало до костлявых коленок, а на каждой тощей лодыжке над замызганными тапочками виднелось по пластырю с героями мультиков (помню, там был пират Сэм с рыжими усищами и пистолетами в обеих руках). Темные очки, судя по виду, достались девчушке в довесок на блошином рынке: непомерно большие, они постоянно съезжали на нос, открывая глаза – застывшие, будто сонные, подернутые сизо-белой поволокой. Ее волосы были собраны на лбу во французские косички, на руке болтался пластиковый розовый чемоданчик с треснувшим боком. Она стояла на ногах, но в остальном казалась немногим здоровее моего отца, даже лицо ее было не шоколадным, а грязно-серым.
Женщину рядом с ней я помню плохо – все мое внимание поглотил ребенок. Ей могло быть хоть сорок, хоть шестьдесят. В памяти отложились только короткая стрижка-шар и общая невозмутимость, помимо этого же – ничего, я даже не запомнил цвет ее платья, если она вообще не была в брюках.
– Вы кто? – вырвалось у меня.
Вот так, по-дурацки, словно я не читал перед этим, а видел сны (правда, разница не столь велика).
В следующий миг у них за спиной возникла Труди и задала тот же вопрос. Ее тон был бодрее некуда. Рут, замыкавшая колонну, протянула лениво-назидательным тоном:
– Да скорее всего дверь распахнулась – засов еле держится. Вот они и зашли прямо с улицы.
Ральф, подойдя к Труди, оглянулся.
– Ну, теперь-то дверь закрыта. Должно быть, они заперли ее за собой.
Как будто это был довод в пользу вошедших.
– Сюда нельзя, – сказала Труди негритянке. – Мы заняты. У нас тут больной. Не знаю, что вам нужно, но я бы попросила вас уйти.
– Да и что за привычка – врываться к чужим людям? – добавил Ральф.
Они втроем столпились у дверей комнаты. Рут тронула женщину за плечо, не очень-то церемонясь.
– Если вы не уйдете сейчас же, мы вызовем полицию. Вы этого добиваетесь?
Негритянка не вняла предупреждению. Она подтолкнула девочку вперед и сказала:
– Четыре шага, прямо вперед. Там вроде шеста, смотри не споткнись. Считай вслух.
Девчушка стала считать шаги.
– Раз… два… три… четыре.
Она перешагнула подставку штатива для капельниц, даже не глядя под ноги – и вообще ни на что не глядя. Сквозь огромные, с барахолки, очки не очень-то посмотришь, да еще такими мутно-белыми глазами.
Девочка подошла так близко, что подол ее платьица скользнул по моей руке – легко, будто мысль. На меня пахнуло грязью, потом и… нездоровьем, как от отца. Я заметил у нее на руках темные пятна – не от расчесов, а от язв.
– Держи ее! – крикнул брат, но я не стал вмешиваться.
Все произошло в один миг. Девочка склонилась над постелью отца и поцеловала его ввалившуюся щеку. Не просто тронула губами, а приложилась и влажно чмокнула.
Ее пластиковый чемоданчик соскользнул с руки к отцовской голове, и он тут же открыл глаза. Позже Труди и Рут заявили, будто отца треснуло в висок – как тут не очнуться? Ральф усомнился, а я вовсе не поверил, потому что не услышал ни звука, ни шороха. В том чемоданчике ничего не было, кроме, может, салфетки.
– Ты кто, детка? – сипло спросил отец.
– Аяна, – ответила девочка.
– А я – Док.
Он взглянул на нее из недр своих темных пещер, но за те две недели, что мы пробыли в Форд-сити, я не видел у него в глазах большей ясности. Отец достиг той отметки, когда даже хоум-ран на последней минуте игры не стер бы их стеклянного блеска.
Труди протолкалась мимо негритянки и начала теснить меня, чтобы оттащить ребенка, который неожиданно вторгся в поле зрения умирающего. Я схватил ее за руку и сказал:
– Погоди.
– Чего ждать? Они – чужие люди!
– Я болею, мне пора, – сказала Аяна. Она снова поцеловала Дока и отступила на шаг, но в этот раз споткнулась об ножку штатива, чуть не свалив его и не свалившись сама. Труди поймала штатив, а я – девочку. В ней и веса-то никакого не было – лишь мудреная арматура костей, обтянутых кожей. Ее очки свалились мне на колени, и на краткий миг она подняла на меня незрячие глаза.
– А ты будь здоров, – сказала Аяна и приложилась ладонью к моим губам. Меня обожгло, точно углем, но я не отстранился. – Будь здоров.
– Аяна, идем, – окликнула женщина. – Пора уходить. Два шага. Сосчитай для меня.
– Раз… два.
