– Я бы тоже не отказался, дорогуша, – произнес отец, а через миг (решив, видимо, что я разинул рот в знак неодобрения), добавил: – Мне стало получше. Живот почти не болит.
– По-моему, не стоит, – возразила сестра Хлоя.
Она сидела в мягком кресле у противоположной стены и даже не думала собираться, чем, как по ритуалу, занималась двадцать минут перед уходом. Ее апломб воспитательницы словно подтаял.
– Когда это началось? – спросил я, не зная толком, о чем именно говорю, поскольку перемены к лучшему произошли во всем. Хотя будь у меня что-то особенное на уме, я назвал бы запах.
– Началось, когда мы уходили в обед, – сказала Труди. – Просто сразу не верилось.
– Большевики, – произнесла Рут. Для нее это выражение на грани пристойности.
Труди пропустила его мимо ушей.
– Это из-за девочки.
– Большевики! – вскричала Рут.
– Какой девочки? – спросил отец. Это прозвучало как раз между иннингами – по телевизору какой-то лысый тип с безумным взглядом и торчащими зубами вещал о распродаже ковров. «Почти даром, – говорил он. – И Боже сохрани платить вперед». Не успели мы ответить Рут, как Док попросил сестру Хлою разрешить ему полбанки пива. Она отказала. Однако сестре Хлое недолго оставалось там властвовать, и в последующие годы (до того, как недожеванный кусок мяса застрял у него в горле) отец опустошил множество банок. И, надеюсь, с превеликим удовольствием. Пиво – само по себе чудо.
Именно в ту ночь, когда я лежал без сна на жесткой кровати «Помады» под грохот кондиционера, Рут велела мне держать рот на замке и никому не рассказывать об Аяне, которую отчего-то называла «волшебным негритенком». Она никогда раньше не говорила так едко-иронично, это было совсем не в ее духе.
– К тому же, – добавила Рут, – чудо продлится недолго. Иногда лампочка вспыхивает перед тем, как погаснуть. И с людьми случается то же.
Может, оно и так, да только чудо Дока Джентри прижилось. К концу недели он уже гулял на заднем дворе, опираясь на нас с Ральфом по очереди. А потом мы все разъехались по домам. Первым же вечером по возвращении я услышал звонок от сестры Хлои.
– Не поедем, даже если он при смерти, – полуистерично выпалила Рут. – Так и скажи ей.
Но сестра Хлоя только хотела нам сообщить, что заметила, как Док выходит из ветбольницы Форд-сити, где консультировался с молодым главврачом по поводу конского колера. «Он шел с тростью, – сказала сиделка, – но не опирался на нее». Еще она добавила, что никогда не видела человека «его лет» в таком здравии. «Нос по ветру, хвост пистолетом, – отозвалась о нем сестра Хлоя. – До сих пор глазам не верится».
Месяц спустя отец уже мог обойти целый квартал (без трости), а той зимой каждый день ходил плавать в местный бассейн. И выглядел он при этом как шестидесятипятилетний – спросите кого угодно.
В ходе его выздоровления я переговорил со всеми, кто его лечил. Очень уж это напоминало средневековые мистерии в европейских захолустьях. Я сказал себе, что если изменю имя и фамилию пациента (или просто назову его «мистер Д.»), может выйти неплохая статья для какого-нибудь журнала. Так оно и могло быть, вот только я ее так и не написал.
Первым забил тревогу Стэн Слоун, отцовский врач, который в свое время отправил его в Питсбургский институт онкологии. Слоун обвинил докторов Ретифа и Замачовски в неправильной постановке диагноза. Те, в свою очередь, свалили все на рентгенологов – дескать, снимок был нечеткий. Ретиф заявил, что глава отдела рентгенологии ничего не смыслит в анатомии и не отличит печень от поджелудочной. Он, правда, просил его не цитировать, но после четверти века, я думаю, статус секретности себя изжил.
Доктор Замачовски свел дело к обычному пороку развития органа.
– Я всегда сомневался в первичном диагнозе, – признал он.
С доктором Ретифом мы беседовали по телефону, с Замачовски – с глазу на глаз. Из-под белого халата у него выглядывала красная футболка с надписью «Лучше бы я играл в гольф».
– По-моему, это болезнь Гиппеля-Линдау.
– А разве это не смертельно? – спросил я.
Замачовски одарил меня загадочной улыбкой, которую доктора приберегают для дремучих водопроводчиков, домохозяек и учителей литературы, а затем сказал, что опаздывает на встречу.
Когда я обратился к завотделением рентгенологии, тот развел руками.
– Мы здесь отвечаем только за снимки, а не за расшифровку. Лет через десять появится оборудование, с которым подобные ошибки будут исключены, а пока – чем вы недовольны? Ваш отец здоров, так порадуйтесь!
Что я и делал, не жалея сил. Во время упомянутого допроса врачей, который я, само собой, называл исследованием, всплыла интересная вещь: оказывается, на научном языке чудо зовется ошибкой в диагнозе.
