Так и пошла наша жизнь. Муж был холоден и вежлив, ни словом не обмолвился о своих подозрениях, но мы оба уже знали, в чем дело. К Марлоу он относился еще дружелюбнее, чем прежде, бог знает почему. Мне казалось, он задумывает какую-то месть… А Марлоу… Марлоу жил в полном неведении. Мы остались добрыми приятелями, и я поставила перед собой цель видеться с ним не меньше, чем прежде… Потом мы переехали в Англию, где и случилось это несчастье… Все остальное вы знаете лучше других, – добавила она и глянула на него добрыми глазами человека, выполнившего трудную обязанность.
Трент знал: все, что она сказала, – правда! С первых дней их возобновленного знакомства он сомневался в выводах, воздвигнутых его воображением, но и предположить не мог, на какой шаткой основе выстроил свои заключения.
– Я не знаю, как просить у вас прощения, – сказал он. – У меня нет слов, чтобы выразить, как я кляну свою незрелость и самоуверенность.
– Какие глупости! Будьте благоразумны, мистер Трент. Вы только дважды видели меня перед тем, как вручили это послание. – И снова его поразила приветливость ее глаз.
– Мне было трудно жить с мыслью, что кого-то угнетает моя несправедливость. Вы, очевидно, поняли по моему отношению к вам, что я пытался сделать вид, будто ничего и не было, я надеялся быть прощенным без всяких слов. Себе я этого не прощу никогда. И все же, если бы вы знали… – Он сделал паузу и очень тихо добавил:
– Примете ли вы эти мои слова как извинение? Это самое скверное, что я когда-либо совершил…
Миссис Мандерсон рассмеялась, и ему стало легче. Он любил этот смех, внезапный и радостный.
– Я бы хотела, чтобы вы тоже улыбнулись, мистер Трент. Ведь все позади, мы больше никогда не вернемся к этой теме.
– Надеюсь, что нет, – сказал с облегчением Трент. – А теперь, миссис Мандерсон, мне, пожалуй, лучше уйти. Изменить сейчас тему разговора – это все равно что после землетрясения затеять детскую игру. – Он устало поднялся.
– Вы правы, – ответила она. – Но нет, подождите. Есть еще одна сторона того же предмета, так уж давайте соберем осколки, коли разбили вазу. Пожалуйста, присядьте. – Она взяла конверт с донесением. – Я хочу поговорить об этом.
Трент вопрошающе поднял брови:
– Если вы этого хотите, у меня нет оснований отказываться. Я хотел бы узнать одну вещь.
– Слушаю вас.
– Если причина, по которой я задержал эту информацию, – заблуждение, миф, то почему вы не пустили ее в дело? Когда я начал понимать, что ошибся, я объяснил ваше молчание тем, что вы просто не в силах накинуть человеку петлю на шею, что бы он ни совершил. Я мог вполне понять это чувство. Другое объяснение, о котором я подумал, состояло в том, что вы знали нечто такое, что оправдывало или извиняло действия Марлоу. Или, думал я, вас просто охватывает страх, совершенно независимо от филантропических угрызений, быть вовлеченной в судебное дело об убийстве. Многих свидетелей в таких случаях почти силой принуждают давать показания. Им кажется, что их оскверняет тень эшафота.
Миссис Мандерсон прикрыла конвертом губы, не вполне скрыв улыбку.
– Вы, думаю, не учли еще одной возможности, мистер Трент, – сказала она.
– Да? – удивленно откликнулся Трент.
– Я имею в виду вашу ошибку по поводу мистера Марлоу. Нет, нет, не говорите мне, что цепь очевидностей замкнута. Я знаю, что это так. Но каких очевидностей? Построенных на предположении, что мистер Марлоу изображал моего мужа в ту ночь и что он удрал через мое окно, создав себе алиби. Я еще и еще раз перечитывала ваше донесение, мистер Трент, и я думаю, что все это не подлежит сомнению.
Трент пристально и молча смотрел на нее. Миссис Мандерсон оправила платье, собираясь с мыслями.
– Я не предприняла никаких шагов только потому, что ваше открытие могло бы роковым образом отразиться на мистере Марлоу.
– Согласен, – бесцветно заметил Трент.
– И я, зная, что он невиновен, не могла подвергать его риску.
Трент потер подбородок. Он говорил себе, хотя и робко, что это очень верно и порядочно, что это весьма по-женски и что ему нравятся ее женственность и гордость. Это было разрешено ей – закрывать глаза на доводы разума. И все-таки что-то вызывало в нем раздражение. Ему хотелось бы видеть декларацию веры менее решительной, ее «знаю» – менее категоричным. Правда, это было бы совершенно не похоже на нее.
– Говорил ли он вам, что невиновен? – спросил наконец Трент.
