– Вокруг всегда полно таких людей, как он, дед, – которым вечно сходит с рук всякая гадость. Я хочу сказать, что этот судебный процесс оказался полным дерьмом. В последние пару недель я все время внимательно тебя слушала. Ты понимаешь, кто тот единственный человек, который отсидит срок в тюрьме?
Насколько известно Стерну, таких нет.
– Анаит, – говорит Пинки. – Брокер.
– А, – говорит Стерн. Он потрясен тем, как именно Пинки оценивает результат работы Фемиды, которой он посвятил всю свою жизнь, а также тем, что его внучка, по всей вероятности, права. Когда Мозес будет вынужден примириться с тем, что ему не удастся добиться экстрадиции Кирила, и с тем, что у него нет достаточных улик против Иннис и Неукриссов, он поймет, что располагает неоспоримой доказательной базой лишь против молодой мисс Турчиновой. Для Мозеса нарушение закона есть нарушение закона.
– Разве это справедливо, дед? То есть я что хочу сказать: тебя устроит, если итог твоего последнего дела будет таким?
Стерн в последний раз втягивает в рот сигарный дым и в тот самый момент, когда чувствует приятное головокружение, решает, что ответит утвердительно. Он давно привык к тому, что у закона есть свои ограничения и с его помощью не всегда удается добиться полной справедливости. То, что Анаит Турчинова будет осуждена, несправедливостью все же назвать нельзя, даже если ее алчность по сравнению с алчностью Иннис – это мелочи, так же как и ее лживость и коварство по сравнению с лживостью и коварством, которые продемонстрировал Леп. Справедливость хороша уже сама по себе, пусть даже частичная – она делает жизнь людей более или менее упорядоченной. Но Стерн давно усвоил, что даже полная, идеальная справедливость людей не меняет. Закон строится на множестве иллюзий, и, пожалуй, самая большая из них – это вера в то, что люди по своей природе существа рациональные. Вне всякого сомнения, наша жизнь – череда причин и следствий. На это опирается, в частности, и наука. Но в наших самых важных и сокровенных решениях мы редко исходим из простого подсчета плюсов и минусов, в который хотели верить философ Джереми Бентам и экономисты, ратующие за свободный рынок. Люди в основе своей очень сильно подвержены эмоциям. И в самых важных вопросах руководствуются велениями своего сердца, а не требованиями закона.
– Просто мне кажется, что все это несправедливо, дед. Сама жизнь несправедлива.
– Видишь ли, дорогая Пинки, – говорит Стерн, снова беря руку внучки в свои ладони, – по отношению ко мне она гораздо более справедлива, чем по отношению ко многим другим людям. И, замечу, к тебе тоже, хотя иногда может показаться, что это не так. Но в конце концов, Пинки, я полагаю, что нам следует прислушаться к словам одного очень уважаемого философа – я все время забываю его имя. Широко известен его ответ одному из студентов, который спросил его, верит ли он в справедливость жизни.
– И что же он ответил?
Стерн гасит в пепельнице сигару и крепче сжимает пальцы Пинки.
– Он поинтересовался: «По сравнению с чем?»
По многим причинам законы и инструкции, которые регулируют клинические испытания фармацевтических препаратов и выдачу лицензий на новые лекарства, настолько сложны и запутанны, что по сравнению с ними даже налоговое законодательство кажется простым и ясным. Они составлены так, что исключают быстрое понимание – по крайней мере, для меня, хотя я занимаюсь юриспруденцией больше сорока лет. Ну и, разумеется, в них не могут разобраться и читатели, которые, беря в руки книгу, хотят получать удовольствие от сюжета литературного произведения, а не разбираться в непонятных и скучных хитросплетениях текста, нудно описывающего существующие нормы и правила. Моя цель состояла в том, чтобы избежать грубых ошибок и неверных толкований. Но, конечно, читатели должны понимать, что в книге все эти вещи поданы в очень упрощенном, по сравнению с реальностью, виде.
Чтобы я мог разобраться в существующей системе, мне помогали несколько человек. Среди них я хотел бы выразить особую благодарность Шону Хоскису, который был очень щедр, не жалея для меня своего времени.
У меня было то преимущество, что черновики этой книги прочли, высказав весьма подробно свои критические замечания, Рейчел Туроу и Джулиан Солоторовски, а также человек, неизменно становящийся моим первым читателем, – Адриан Туроу. Дэн Пэстерн, Дуэйн Куайни, Стэйси Солоторовски и Ив Туроу также любезно согласились прочитать рукопись и поделиться со мной своими мнениями о ней. Я очень обязан и Лиз Туроу, которая также высказала мне свои ценные соображения по ряду вопросов, связанных с темой моего произведения.
