Услышав это, Бойко с недоверием взглянул на Кузьмича: как так — ровесники с членом Военного совета фронта! Кузьмич в ощущении Бойко был старик; из-за своего маленького росточка даже старичок. А Львов — совсем другое. И хотя тоже немолодой, но про него нельзя было сказать ни «старичок», ни «старик». Было в нем что-то противопоказанное этому. Может быть, та привычка к власти, которая и зримо и незримо исходила от него и мешала другим людям воспринимать как старика этого уже давно не молодого человека.
— Какие у тебя планы, Иван Васильевич? — спросил Серпилин, знавший, что при всей исполнительности Кузьмича за ним водился стариковский грешок: наработавшись до отказа и чувствуя себя вправе немного отдохнуть, он бывал словоохотлив, не глядя на то, расположены или нет к этому его собеседники.
— План мой простой. Чаю выпью, на три часа глаза смежу, а потом, глядя на ночь, поеду по дорогам, чтобы нигде беспорядку не было. А то славяне как? До последнего часа соблюдают, стараются, а потом кто-нибудь возьмет и в остатние минуты всю обедню испортит. Пойду, — сказал он и, уже надев фуражку, вспомнил: — Все думаю, чего ж я недосказал? Что есть субординация, обещал вам объяснить.
— Ну, ну, — улыбнулся Серпилин.
— Это еще в старой армии ходило. Фельдфебель новобранца учит, говорит ему — запомни, что есть субординация: я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак!
Серпилин и Бойко даже рассмеялись от неожиданности.
— Неужто ни разу не слыхали?
— Слыхал — не забыл бы, — сказал Серпилин. — Формулировка диалектическая, есть что запомнить.
— Ну вот и ладно! А я пойду.
Кузьмич уже вышел, когда Бойко вдруг досадливо махнул рукой.
— Забыли его обрадовать, что хозяйство это получили…
— Завтра узнает, — сказал Серпилин, привычно не придавая особого значения тому, что его заместитель не в полном курсе всех дел.
И в этой привычности сказывалось само положение, которое занимал Кузьмич в их армии, а в других армиях многие другие, такие же, как он, заместители командующих. Так уж чаще всего выходило, что на этих должностях задерживались люди, которые командовать армиями не станут и в начальники штаба не пойдут — далеки от штабной работы. На дивизию их тоже не пошлешь — уже откомандовали там свое, а если открылась вакансия командира корпуса — на нее обычно стремятся лучшего из командиров дивизий выдвинуть.
До Кузьмича у Серпилина было два заместителя. Один, оставшийся после Батюка, человек хороший, но в военном отношении отсталый, честно сложил свою голову, выполняя очередное поручение, как и всегда на самой передовой, под огнем.
Вместо него после ранения из госпиталя прислали заместителем молодого генерала. Рвался скорей на фронт, на любую должность и, пробыв три месяца, показал себя с самой лучшей стороны. В это время один из корпусов остался без командира: увезли прямо с поля боя с прободением язвы — скрывал свою болезнь до последнего. Командиры дивизий, по мнению Серпилина, до командования корпусом тогда еще не дозрели, а заместитель Кирпичников был под руками, и Серпилин предложил назначить его, предпочел остаться без заместителя, чем без командира корпуса.
А тут как раз Кузьмич прислал письмо. Получил после Сталинграда и госпиталя звание генерал-лейтенанта и сам напросился на эту должность. И Серпилин взял. Верней, не взял, а дал понять, что будет согласен. И когда запросили — подтвердил. И не каялся в этом. Кузьмич был человек беззаветный и добросовестный. В чем возникала необходимость, то и делал. А в общем, строго говоря, был в штабе армии генералом для поручений, хотя такой должности нет и не положено.
Когда Серпилин временно выбыл из строя, ни у кого не возникало мысли, что командовать за него армией может Кузьмич. Кандидатура была одна — Бойко. Даже и вопроса ни о ком другом не стояло.
И сам Бойко, чувствуя свою молодость, силу и способности и понимая, что только он и есть и будет первым заместителем командующего, относился к Кузьмичу, даже при своем крутом характере, можно считать, бережно. Не обижая старика, сумел поставить себя с ним правильно не только в присутствии Серпилина, но и в его отсутствие, пока исполнял обязанности командарма. Об этом сам Кузьмич, по своей прирожденной справедливости, поспешил сказать Серпилину в первые же дни после приезда.
— Что-то Захаров о себе знать не дает, — вспомнил Серпилин после ухода Кузьмича. — С утра в войсках и ни разу не позвонил.
— Бродит там где-нибудь по переднему краю и еще не знает, что Львов уже уехал, — сказал Бойко. — Как узнает — вернется. А я, — добавил он, помолчав, — хотя о нем разное говорят, все равно уважаю Львова. Довелось и с начальником штаба фронта об этом говорить, и с начальником штаба тыла — Львов ни одному эшелону не дал мимо носа к соседям проехать. Что нам — то нам, никому не отдал! А охотники оттяпать были. Сидел на снабжении фронта дни и ночи. И что мы сейчас столько заправок и боекомплектов и суточных дач имеем, если хотите знать, Львова заслуга.
