— Могу и стоя доложить, товарищ командующий. Секреты у меня короткие, на три минуты, — сказал начальник особого отдела — так его по привычке мысленно называл Серпилин, хотя особые отделы еще в прошлом году были переименованы в «Смерш».
— Ничего, не спеши, — сказал Серпилин, — кто-кто, а ты меня редко тревожишь. Не помню, когда и был…
Пока полковник Никитин, на вид молодой, а на самом деле совсем не такой уж молодой, красивый блондин, придвигал себе табуретку и садился напротив, Серпилин, глядя на него, подумал, что вряд ли за все два года совместной службы с Никитиным у них наберется хотя бы два часа разговору.
Человек молчаливый и хладнокровный, куда ему не положено, носа не сует, но и свои права помнит. Такой и должен быть контрразведчик. На глаза не лезет, докладывает редко, и то большей частью Захарову. Так уж повелось. Делает свое дело без лишних слов, а входить в подробности — как и что — нет оснований.
— Извините, товарищ командующий, — с каким-то непривычным для него выражением лица сказал Никитин. — Может, отругаете меня, что в такой день, но все же решил доложить. Когда мы весной сюда перемещались, вы в моем присутствии сказали члену Военного совета, что дорого бы дали встретить здесь кого-нибудь из тех, с кем в сорок первом из окружения шли…
— Сказал, а что? — спросил Серпилин, в душе веселея от предчувствия чего-то еще неизвестного, но хорошего. — Не одни божьи угодники в чудеса верят, а и мы, военные люди. Какая же война без чудес?
— Чудо не чудо, — сказал Никитин, — а недавно переправили к нам из Могилева одного работавшего там по нашей линии человека. Учли ошибки прошлого, чтобы, начав территорию освобождать, от недостатка информации не наломать дров, как иногда бывало с нами раньше, — не покарать тех, кто под видом службы у немцев на нас работал.
— Это умно. Нет хуже, чем зазря пропасть. — Серпилин вспомнил слышанный им зимой от Захарова рассказ, как в полосе их армии вешали старшего полицая, а он уже в петле крикнул: «Да здравствует Советская власть!»
— Хотели было, получив информацию, этого работника обратно по воздуху перекинуть, а потом отдумали: еще подобьют, захватят, начнут за язык тянуть… Решили перед началом операции не рисковать, оставили у себя до освобождения Могилева. А сегодня он вдруг ко мне с ножом к горлу: «Дайте возможность увидеть командующего, я с ним из окружения шел…»
Серпилин прикинул — кто бы это мог быть? — но удержался, не стал спрашивать за минуту до того, как увидит самого человека.
— Могу предъявить для опознания, — усмехнулся Никитин, так и не дождавшись вопроса, — в моей «эмке» сидит, с вашим адъютантом разговаривает.
— Ну что ж, предъяви! — сказал Серпилин.
Никитин вышел из домика, а Серпилин встал и заходил взад-вперед. Он не был суеверен, но встреча с одним из тех, с кем выходили тогда из-под Могилева, теперь, накануне наступления на тот же Могилев, казалась счастливой приметой. И, увидев за плечом вошедшего Никитина лицо человека, которого мысленно давно похоронил, он с удивительной простотой подумал, что завтра все непременно пойдет так, как надо.
— Здравия желаю, товарищ командующий, — выдвигаясь из-за плеча отступившего в сторону Никитина, сказал этот знакомый человек, со все еще юным лицом и курчавыми волосами. Он держал пилотку в левой, прижатой к телу руке, наверное сняв ее для того, чтобы Серпилин сразу узнал его по шевелюре. — Капитан Сытин явился в ваше распоряжение.
— Здравствуй, Сытин. Обрадовал. Даже не верится…
— Самому не верится, товарищ командующий.
Серпилин шагнул к нему, обнял и, оторвавшись, посмотрел ему в лицо так, словно там могло быть написано все, что случилось с ним за три года.
Но на лице его как раз и не было ничего написано. Это неправда, что на лице всегда все написано. Просто проходят годы, и люди старше становятся. А этот даже и старше не стал — все такой же, как в то утро, когда, переправившись через Днепр, шли лесом и встретили уполномоченного особого отдела 527-го полка капитана Сытина и старшину Ковальчука с группой бойцов и знаменем дивизии.
Старшина Ковальчук потом так и пронес через все окружение на себе, под гимнастеркой, это знамя. Сытин за неделю до выхода был тяжело ранен миной в бедро и в ногу. День тащили его за собой и оставили без сознания ночью в глухой смоленской деревне. «Плохой он, — сказал тогда при докладе Серпилину старшина Ковальчук, сам заносивший Сытина в избу. — Но уж эти женщины, товарищи комбриг, так его пожалели, такой, говорят, молоденький, кучерявенький! Может, все же выходят?»
Все же выходили. И все тот же молоденький, кучерявенький, совсем не изменившийся за три года войны Сытин стоял теперь перед Серпилиным.
— Значит, сразу узнали меня, товарищ командующий? — обрадовался Сытин.
— А как тебя не узнать? Тем более все тот же чубчик носишь.
— И чубчик брил, товарищ командующий, и бороду запускал, родная мама не узнала бы!
— Первый его доклад знаешь какой был? — Серпилин повернулся к Никитину.
