— В прошлом году живы были, — сказал Сытин. — Я их осенью видел, когда Смоленск освободили. После госпиталя в штаб партизанского движения ехал, и как раз почти мимо них! Завернул на своей полуторке. От всей деревни — один дом. Живут в подвале. Старуха лежит, не встает, а дочь ее, когда ходила за мной, еще была женщина как женщина, под сорок лет. А тут — от голода и сырости и ноги и руки — вот… — Сытин показал, какие опухшие были у женщины ноги и руки. — Ни запасу, ни припасу, ни одежи — ничего. Государство немного помогло, армия в первое время тоже дала, из тылов. Но к моему приезду все поели, а свой хлеб еще когда будет — на тот год? Люди все терпят, пока освобождения ждут… Спичка — на четыре щепочки, а то и забыли, что такое спичка. В хлеб чего только не кладут! Чай забыли, ягоды заваривают. Иголка — самоделка. Нитку, чтобы пуговицу пришить, из старой ряднины выдергивают… Когда лежал у этих женщин, поправлялся, думал про них: жив буду, немцам, даст бог, голову свернем, — чего только для вас тогда не сделаю! А увидел их после освобождения — что я для них мог? После госпиталя едешь — лишнего с собой нет. Все, что в сидоре было, отдал. А больше ничего не имел. Тяжеловатая жизнь у людей, войну скорей кончать надо…
— Будем стараться, — сказал Серпилин. — Гляжу на тебя и думаю: добрая у тебя все же душа, Сытин.
— Хотя и по линии контрразведки работаю, — не то с вызовом, не то с иронией сказал Сытин.
— А это уж не я, а ты за меня досказал. Откуда взял?
— Так, почудилось.
— И зря! Сказал тебе потому, что война три года людей прямо по душам бьет и таких мозолей набила, что иной уже ни своей, ни чужой боли не чувствует. А ты все еще чувствуешь, — значит, душа добрая, человек хороший. А контрразведчик, черт тебя знает, какой ты есть? Может, даже и вовсе плохой. Моих мыслей, например, прочитать не смог!
Серпилин посмотрел на Сытина и вспомнил то существенное, что хотел сказать ему еще вначале, но не сказал, отвлеченный ходом разговора.
— Обязан перед тобой отчитаться.
Сытин удивленно посмотрел на него. В устах командующего армией это было странное начало.
— За знамя, которое вы тогда вынесли, — объяснил Серпилин. — До конца его сохранили и сдали в дальнейшем в штаб Западного фронта. Я после госпиталя ставил вопрос, чтоб, раз мы со знаменем вышли, возобновили нашу дивизию под тем же номером. Тогда не прислушались: немец под Москвой был… А недавно из одного документа узнал, что снова есть сто семьдесят шестая стрелковая. И раз сформировали заново под тем же номером, думаю, что и наше знамя ей вручили. Написал туда, на Третий Украинский фронт, но пока ответа не имею, — закончил он так, словно считал своим долгом доложить бывшему подчиненному все, что знал сам.
Да, в сущности, так оно и было — считал.
В домик вошел Захаров, без шинели, в надетой поверх гимнастерки байковой меховой безрукавке, и с порога сказал:
— Зашел за тобой; Бойко сказал, ты к нему собирался.
— Да, пора. — Серпилин, поднявшись с места, пожал руку Захарову. — Еще не видались с тобой. — И кивнул на вскочившего из-за стола Сытина: — Вот капитан Сытин объявился, с которым три года назад из-под Могилева выходили.
— Никитин заходил ко мне, уже доложил, кто у тебя сидит. — Захаров поздоровался с Сытиным. — Если еще не закончили беседы, с твоего разрешения послушаю…
— Раз ты пришел, закончили, — сказал Серпилин. — И вообще время вышло.
Он, не садясь, покрутил телефон и сказал, чтобы зашел Синцов.
— Синцова уже видел?
— Так точно.
— Опознали друг друга?
— Опознали.
— Забирай от меня Сытина, — сказал Серпилин навстречу входившему в домик Синцову, — организуй поужинать и по чарке. Считайте, что я при сем присутствую. И проводи, пусть едет. А сам в двадцать три ровно зайдешь ко мне.
Когда Сытин, откозыряв и повернувшись на каблуках, вышел вслед за Синцовым, Серпилин посмотрел ему в спину и сказал:
— Хотя и в подполье был, а как поворачиваться через левое плечо, еще не забыл. Пропавшим без вести его считали. Может, не поздно поправить — за вынос знамени дать орден?
— Почему поздно? — сказал Захаров. — В нашей власти!
— Строго по закону — не наш.
— Зато в твоем лице живого свидетеля — командарма — имеем. Скажем Никитину, чтоб наградной лист писал, и включим в первый же список.
— Ладно. Никитину ты, что ли, скажешь?
— Могу я сказать.
— Пойдем в штаб, уже опаздываем против назначенного.
— А ты опоздай раз в жизни! Сделай Бойко такой праздник. Он же любит, чтоб все в ажуре! А у него сейчас, как на грех, не в ажуре — последнего донесения ждет, чтоб все подбить, — с Кирпичниковым связь порвалась. Понтонеры стали в темноте со своим хозяйством передвигаться и где-то зацепились. Сейчас вкруговую дублируют.
— Это плохо, — сказал Серпилин.
— От Бойко уже всем и каждому досталось; можем не добавлять, — усмехнулся Захаров. — А как тут у вас с начальством было — все тихо?
— Почти. — Серпилин рассказал, как было дело с артполком из резерва Главного командования.
