«Так оно и было», — вспомнил Серпилин. Ему довелось слышать от тех, кто воевал там, на самом северном участке Юго-Западного фронта, что они до самой Припяти отходили только по приказу.
— В составе пятой армии? — спросил он.
— В пятой.
— А родом откуда?
— А тут недалеко, — мотнул головой Галчонок, как будто родился где-то в этом лесу. — Сегодня сводку передавали, что вчера на Минском направлении взяли станцию Бобр… Я как раз оттуда. Между Бобром и Крупками на разъезде родился. Отец путевым обходчиком был. Там и жили. Сперва на разъезде, а потом в Крупках.
— А где теперь родители? — спросил Серпилин.
— Не знаю. Когда война началась, в Крупках оставались…
Галчонок сказал это спокойно, словно не желая давать волю чувствам, которые уже ничему не могли ни помочь, ни помешать. Выпустить или не выпустить немцев из Могилева — зависело от него. А останутся ли живы там, в Крупках, его отец и мать — не зависело.
— Мы ведь как, — после молчания с нотой самоосуждения в голосе сказал Галченок. — Один год отпуска не дали, другой — не дали, а на третий — куда путевку получил, туда и махнул. Так и прооткладывал. С тридцать шестого года родителей не видел. Вчера, когда через немцев шли, одного хлопца — он разведчикам дорогу показывал — взял потом к себе в машину. Тринадцати лет хлопец. Чего только от него не наслушался, что тут немцы делали…
Он вздохнул. Несмотря на его спокойствие, чувствовалось, что тревога за отца и мать неотступно грызет этого сильного и уверенного в себе человека.
Им к этому времени принесли по полкотелка супа.
— Хороший суп сварили, — сказал Серпилин.
— Простыл немного, — пробуя суп, сказал Галченок.
Серпилин глянул на часы. Пятнадцать минут, которые он себе положил на завтрак, вышли. Чаю пить уже нет времени, а суп хотя и остывший, но вкусный — придется потрудиться над котелком, пока дна не увидишь.
Снаряд разорвался близко, в лесу, с треском и гулом. Первый снаряд от неожиданности всегда громче других, и кажется, что разорвался ближе, чем это есть на самом деле. Следующие три или четыре разорвались уже дальше. А если и ненамного дальше, все равно тише, потому что уже не так неожиданно.
Как это бывает с людьми, у которых вдруг возникает сразу несколько обязанностей и которые помнят о каждой из них, произошла короткая заминка.
Начало обстрела означало новую попытку немцев прорваться, и Галчонку надо было срочно принимать меры. Но рядом в палатке находился командарм, и следовало позаботиться о его безопасности. Разрывы удалялись, но могли снова приблизиться.
— Товарищ командующий, предлагаю, пока обстрел, укрыться в моем танке. Он в ста метрах.
— Еще чего, — сказал Серпилин. — Пошли на НП!
Серпилин шел быстро, но Синцов через несколько шагов обежал его и пошел впереди. Глупое желание, с которым часто сталкиваешься на войне, — хотят в минуту опасности прикрыть собой старшего начальника, оказаться между ним и противником, забывая, что мина или снаряд с таким же успехом могут разорваться сзади. Но об этом вспоминают потом, а инстинкт действует сразу.
— Синцов! — недовольно крикнул Серпилин. — Не болтайся под ногами. Не в атаку идем!
Но Синцов, словно не услышав, продолжал идти впереди до самого хода сообщения, выводившего в окоп наблюдательного пункта.
Отсюда было хорошо видно все, что происходило впереди. Вернее, начало того, что должно было развернуться на этом поле, между темневшей там, на пологой возвышенности, дубовой рощей и этим лесом. Сейчас, под прикрытием перекатывавшегося вдоль опушки артиллерийского огня, оттуда и прямо из дубовой рощи, и левее ее за насыпью железной дороги, и правей по шоссе развертывались немецкие танки и штурмовые орудия. Сзади них показались бронетранспортеры и цепи пехоты.
С одной, даже такой выгодной, как эта, точки не увидишь всего. Часть панорамы закрывали слева и справа складки местности, но в расширявшемся сюда и суживавшемся к Могилеву треугольнике между шоссе и железной дорогой в поле зрения сразу оказалось около двадцати танков и самоходок.
Наверное, не меньше их было и левее и правее, за складками местности. Некоторые из них то появлялись, то исчезали из виду. Судя по интенсивности артиллерийского огня, немцы не жалели снарядов.
Разрывы вновь стали приближаться. Несколько снарядов прошли над головой. Сзади в лесу раздался громкий взрыв.
— Не твой танк, куда меня приглашал? — с некоторым усилием, потому что над головой опять просвистело, пошутил Серпилин.
— Не мой, — хмуро сказал Галченок. — Мой левей стоит.
— Доложите по рации в армию. И штурмовую авиацию вызовите. Авиатор с вами?
— Со мной.
— А в остальном действуйте по разработанному вами плану, от меня дополнительных приказаний не ждите, — сказал Серпилин, стремясь поскорей разбить ту скованность, которая была вызвана его присутствием и опасениями за его жизнь. — Работайте, — уже сердито добавил он. Не сказал, а прикрикнул, потому что это и надо было сделать! И, не обращая больше внимания ни на Галченка, ни на Ильина, тщательно навел бинокль и стал смотреть туда, где, все увеличиваясь, двигались немецкие танки и штурмовые орудия.
