– Где там сумка-то моя? – спросил старик Клавдию, присев на табуретку у двери.
– Какая сумка? – не поняла старуха.
– Ну… та…
– Какая? – Клавдия свела брови, но потом, видимо, сообразив, о чём речь, коротко ругнулась: – Подь ты к лешему… Опять домой потащишь заразу всякую?
Дед, ничего не говоря, исподлобья глянул на жену. Та что-то пробормотала одними губами, вышла в сени и вернулась с тряпочной сумкой, сшитой из разномастных лоскутов, сунула её старику:
– На.
Дед молча свернул сумку, положил её в накладной карман рюкзака и поднялся.
– Ладно, пошёл я. К обеду, бог даст, вернусь, – сказал он Клавдии и вышел из избы.
До пруда было чуть более трёх километров. Пройдя до конца улицу, надо было свернуть к согре4, там перейти вброд небольшой ручей, потом с километр по наезженной дороге, и дальше через поросший березником бугор, за которым внизу и был пруд.
Матвей обычно проходил это расстояние примерно за час. Можно было, конечно, и быстрее, но по дороге он по нескольку раз останавливался, чтобы отдышаться, перевести дыхание, и на это уходило время.
Вскоре после войны Звониху перегородили дамбой, и получился не слишком большой по размерам, но довольно глубокий водоём. Задумывали его как поливочный, поэтому специально зарыблять не стали, но со временем там сам собой расплодился карась. Лет пятнадцать назад совхоз решил было запустить и карпа, попробовать, так сказать, себя в рыбоводческом деле, но местные мужики, несмотря на строгие запреты и угрозы наказания, довольно быстро повытаскивали рыбин сетями, и больше экспериментировать с этим делом не стали. С тех пор водоём жил своей жизнью.
У Матвея на пруду, сразу под косогором, ближе к дамбе, было излюбленное место – удобная полянка с пологим подходом к воде. Тут было не слишком глубоко и не слишком мелко. По правую руку рос большой, раскидистый куст тальника, по левую – рогоз. На машине сюда подъехать было нельзя, поэтому заезжие рыбаки тут не останавливались, а местные мужики на этот пятачок тоже почти не ходили, привыкнув к тому, что здесь чаще всего сидит с удочками Матвей. Некоторые так и называли эту полянку – «Матвеево место».
Когда старик пришёл на берег, солнце поднялось уже довольно высоко. Было тихо, лишь за спиной, в березнике, трещали дрозды да насвистывали пеночки. Свежая поросль рогоза только-только набирала силу, и сухие, островерхие прошлогодние стебли торчали поверх молодых зелёных побегов.
Каждый год, приходя на первую после зимы рыбалку, Матвей чувствовал волнение. С одной стороны, ему хотелось поскорее забросить в воду снасти – как-никак, а всю зиму ждал! – но, с другой, он сдерживал себя, оттягивая этот момент, чтобы посильнее прочувствовать его, запомнить, успокаивал себя, говорил, что рыбалка, дескать, никуда не денется, всё лето ещё впереди, так что…
Сняв со спины рюкзак, Матвей положил на траву удочки и подошёл к тальниковому кусту. В прошлом году осенью он закатил сюда под ветки сосновый чурбак, который уже несколько лет служил ему стулом. Чурбак был на месте, и старик, стряхнув с него налипший мусор, выкатил его обратно на полянку и поставил под солнце – обсыхать.
Не спеша собрав одно удилище, Матвей аккуратно размотал с мотовила собранную снасть – леску с гусиным пером-поплавком, грузилом и крючком – и прикрепил её к кончику удочки. Не одевая на крючок червя, закинул в воду, проверяя глубину, и только тут заметил, что прошлогодних тычек, на которые он клал удочки, на месте нет – наверное, весной их утащил лёд. Матвей достал из рюкзака складной нож, вырезал из тальника рогатинки, вошёл, насколько позволили сапоги, в воду и крепко воткнул новые подставки для удилищ в илистое дно. Вышел, посмотрел – не понравилось. Опять зашёл в воду, выдернул тычки из вязкого ила, воткнул заново. Повертел головой – вроде, нормально.
Собрав второе удилище, Матвей ещё раз промерил глубину, насадил на крючки червей и, пробормотав себе под нос: «Господи благослови», закинул снасти в воду. Положив удилища на подставки, он достал полиэтиленовый мешочек с пшённой кашей, сваренной им вчера на прикорм, и, ухватив кашу в горсть, бросил комок к одному поплавку, затем к другому и только после этого, вымыв руки, сел на сосновый чурбак – ждать.
Солнце хоть и поднялось высоко, однако воздух как следует прогреться ещё не успел. От воды тянуло холодной сыростью, и Матвей, поёжившись, поднял воротник брезентовой куртки. Почувствовав голод, он расстелил на влажную от росы траву старый номер «Знамёнки», достал из рюкзака мешочек с едой и выложил его содержимое на газету. Отрезал несколько кусочков сала, почистил яйца и стал с аппетитом есть, макая стрелки батуна в соль и одновременно приглядывая за неподвижно стоявшими поплавками.
Утолив голод, старик прибрал остатки еды обратно в рюкзак, вынул поочередно из воды удочки, проверил, на месте ли насадка, и забросил заново.
– Ну давайте… – тихонько сказал Матвей, снова усаживаясь на сосновый чурбан и отряхивая с бороды застрявшие в ней крошки. – Я позавтракал, сейчас вы завтракайте.
