Последнее семейство в Англии полностью

– Сколько она приняла?

– Когда она их приняла?

– Она глотала рвоту?

Шарлотте на лицо что-то надели. Адам плакал, идя с ней к скорой. По пути он велел бабушке Маргарет ждать здесь и сказать Хэлу и Кейт, что случилось. Бабушка Маргарет тоже плакала.

Когда скорая уехала, я пошел в комнату Шарлотты, забрался на ее постель, как она всегда позволяла, и вдыхал ее запах, пытаясь удержать ее рядом с собой, чтобы воздух с улицы из открытого окна не забрал ее.

С этого момента, поклялся я себе, все будет иначе.

С этого момента больше ничего плохого не случится.

Лапсанг спала, пока все это происходило. Она проснулась, лишь когда Шарлотту уносили в карету скорой помощи.

– Где Шарлотта? – спросила она сонно, войдя в комнату.

– Ее тут нет.

Лапсанг замерла, поняв мой тон:

– Где она?

– В больнице. Она пыталась убить себя.

Ее хвост вздрогнул в ужасе:

– Она… с ней все будет хорошо?

– Не знаю.

Лапсанг ничего больше не сказала. Она только взглянула на кровать, будто впервые в нашей взаимной истории собралась прыгнуть и присоединиться ко мне.

Но не стала. Вместо этого она развернулась и медленно подошла к краю ковра возле холодной железной батареи. Там было прохладнее.

С Шарлоттой все было хорошо.

Не совсем хорошо, но сносно. Она была жива, это главное.

Адам чувствовал себя ужасно.

Конечно, только я знал, почему он в действительности чувствует себя так ужасно. Все остальные считали, это из-за того, как он обращался с Шарлоттой. Не потому, что задержался в парке с Эмили.

Он знал, что следует быть осторожным, держать безопасную дистанцию, и, конечно, я тоже, хотя соблазн вынюхать информацию был силен. Я понял, что должен полагаться на другие чувства.

Если честно, выглядела она плохо. Лицо было бледным, как будто она накрасилась, хотя Адам не сказал, что она похожа на Смерть. Ее голос изменился. В нем был надлом, словно ее прежний голос непоправимо поврежден случившимся.

– Не знаю, почему я это сделала.

Адам запах чувством облегчения, когда она это сказала, словно думал, что все сводилось к нему. Конечно, это было не так. Это было не из-за кого-то из них. Серьезно. Все сводилось ко мне. Такие вещи не должны случаться. Не в Семьях, за которыми присматривают лабрадоры.

Но я не мог понять одного.

Я старался изо всех сил. Я всегда действовал в рамках Пакта. Ну, ладно, почти всегда. И помните, я стал другом Фальстафу, только чтобы добыть информацию. Я посвящал каждую минуту каждого дня безопасности Семьи. Используя тайные лабрадорьи трюки и особый дар. Я не сбился с пути, даже когда мы обнаружили труп Джойс. Я всегда помнил, что наши хозяева-люди стоят на первом месте. И все же где-то я прокололся. Я явно сделал что-то не так.

Но потом, когда дела пошли на лад, я начал переоценивать ситуацию. Возможно, я слишком строг к себе. В конце концов, Семья еще вместе. Шарлотта еще тут. По сути, если подумать, я спас ей жизнь.

Именно так на это смотрели окружающие.

– Именно Принц, знаешь, понял все первым, – сказал Адам Хэлу, когда Шарлотта и Кейт вышли из комнаты.

Хэл ничего не ответил. Он лишь погладил меня по голове. Медленными, осторожными движениями – не как обычно, когда он запускал пальцы в мою шерсть и слегка тряс голову.

– Мы живем с суперпсом, – добавил Адам, подняв брови, надеясь, что Хэл заговорит. Но он все равно ничего не сказал.

Возможно, он пытался понять, что это значит. Как он должен действовать. Или, может, он начинал думать как я. Что разговоры не всегда помогают. Что порой нужно помолчать, чтобы все наконец исправилось. Или стало как раньше.

Через пару дней после того, как Шарлотта вернулась домой живой, все еще было шатко, и Адам с Кейт явно не знали, как справиться с ситуацией. Адам думал, что они должны тщательно наблюдать за Шарлоттой, а Кейт считала, что именно из-за этого все и случилось.

– Адам, неужели ты не видишь – она задыхается, – сказал Кейт, поправляя раму Семейного портрета. – Ей тринадцать, ей уже нужна свобода.

– Ну, мы же не можем позволить ей буйствовать?

– Я не говорю, что она должна буйствовать. Я просто считаю, что мы должны быть осторожными. Не столь деспотичными.

– Так ты говоришь, что это я виноват.

– Вовсе я этого не говорю.

«Ну же, – вилял я хвостом. – Это никому не помогает». Они меня не слушали, а просто продолжали огрызаться друг на друга, давая голос всяческим противоречиям, ощущавшимся в воздухе. Но конечно, это были противоречия, которые простирались за пределы их спальни во внешний мир. Мир без лабрадоров. И я знал, где был центр этих сил. Они жили в парке, в большом современном доме, который отбрасывал длинную тень.

Той ночью Шарлотта проснулась в слезах. Она пошла в спальню родителей.

– Шарлотта, в чем дело?

– Мне приснился кошмар, – сказала она, плача. – Вы с папой разошлись из-за меня, и я не могла вас больше увидеть, потому что всякий раз, когда пыталась выйти из комнаты, за ее пределами ничего не было.

– О, дорогая, иди сюда. – Шарлотта уткнулась в пижаму матери. – Это всего лишь сон. Все хорошо.