– Но я беспокоюсь, что вы с папой разведетесь, и все из-за меня.
– Разведемся? – спросила Кейт в показном ужасе. – Этого никогда не произойдет, мы семья. Крепкая семья. Мы останемся вместе.
Адам поморгал, проснувшись, и спросил в сонном тумане:
– В чем дело, милая?
– Я напугалась, – объяснила Шарлотта. – Я подумала, что семья распадается, и все из-за меня.
– Я сказала ей, что это глупая мысль, и ничего подобного никогда не случится, – заметила Кейт.
– Мама права, – пробормотал Адам в подушку. – Мы будем последним семейством в Англии, которое распадется. – И еще более сонным голосом:
– Последним… – он вновь провалился в сон, пока Кейт обнимала дочку.
Я стоял в дверях, незамеченный, виляя хвостом как можно сильнее. Вилял, колебал воздух, изгонял мысли и сомнения. Гнал прочь возможность, которая начала закрадываться в мой разум. Я даже не обдумывал ее ни секунды. Ведь это была чушь.
Пакта будет довольно. Конечно, будет. Должно быть, ведь на что еще можно было бы опереться? На что еще?
Краткое размышление об этой последней идее вызвало у меня рвоту, оставив липкую белую лужицу на ковре.
– О,
– В чем дело? – спросил Адам, все еще сонный.
– Это Принц. Его вырвало на ковер.
– О, что ж, – вздохнул он. – Подождет до утра.
– Нет, – сказала Кейт, освобождаясь от Шарлотты и откидывая одеяло. – Я должна убрать это сейчас.
Хэл мало что говорил в следующие несколько дней после того как Шарлотта пыталась убить себя. Он только просил разрешить ему погулять с другом, Джейми.
Разрешение обычно давалось, хотя Кейт замечала, что Джейми имеет «плохое влияние» на Хэла и лучше бы он поменял друга. Я понял, что это значит, в первую субботу после попытки самоубийства Шарлотты.
В доме все уже спали, когда Хэл вернулся через заднюю дверь.
Он посмотрел на меня большими, как фрисби, глазами, и закрыл дверь. Пока он пробирался через кухню, я чувствовал его растерянность, будто он пришел не по тому адресу.
Он нервно хихикал в нос, потом огляделся, чтобы посмотреть, откуда исходит шум.
– Я как с дерева свалился, – прошептал он, опускаясь на пол. – Шимпанзе. С дерева. – Снова хихиканье, он сел на холодный кафельный пол и оперся спиной о холодильник. Теперь его лицо было на моем уровне, так что я мог его рассмотреть.
Все было выражено ярче. Кожа была бледнее, а прыщи краснее и воспаленнее, чем обычно. Он выглядел так, словно его ощипали.
– Музыка холодильника, – сказал он и покивал в такт тихого гула.
Это было не дело. Совсем не дело. Я слышал, как в постелях наверху ворочались.
Подошел и лизнул его в лицо.
Тактика произвела нежелательный эффект. Он захлопал в ладоши и снова захихикал.
Его голова взметнулась, и он уставился мне в глаза. К нашему взаимному изумлению, мои слова достигли цели. Впервые в жизни он действительно понял, что я говорю.
Его глаза теперь были такими огромными, что вылезали из орбит. Он был в ужасе.
– Нет, нет, нет. Этого не может быть. Не может быть. Собаки не говорят. Не говорят.
Запах страха был почти тошнотворным, когда Хэл пытался встать с пола:
– Черт. Говорящий пес. Сколько я принял? Что-то я теряю хватку. Апельсиновый сок.
Он достал коробку апельсинового сока с дверцы холодильника и начал лить прямо себе в горло. Пока он глотал его, глаза размером с фрисби продолжали смотреть на меня.
– Но если, если, если… – Я склонил голову в ожидании, что он закончит фразу. – Но если это правда, ты не можешь говорить так. Ты должен говорить по-собачьи. – Похоже, он уже не был удивлен, что я разговариваю, но теперь его заботила
Он помолчал, обдумывая про себя, стоит ли ему отвечать на этот вопрос. Вопрос, который ему задал домашний питомец. Это было серьезное решение. Я смотрел, как ответ начал формироваться в уголках его рта.
– Если бы ты мог действительно говорить, – сказал он, – ты бы говорил так:
– Дело?
Пытаясь унять дрожь, он тихо сел на кухонный стол, и я начал рассказывать ему о судьбе Хантеров. Я поведал ему о том, что все вокруг них распадается. Затем я научил его тому, чему могут научить только псы.
Жизни. Любви. Верности.
