– Нет, вовсе нет. Конечно, нет. С нетерпением предвкушаю. – Вообще-то, если бы я не тянул поводок вперед, сомневаюсь, что он добрался бы до вершины.
Пока мы шли, меня тоже стало тошнить. Их беседа превратилась в шум, она смешивалась с плеском воды в ручье внизу.
– Странно, не правда ли, – пробормотал Адам, когда мы достигли вершины. – Такое чувство, будто принимаешь участие в высадке на луну или вроде того. Все равно что идти по луне.
– Мне это всегда напоминало мозг.
– Да, понимаю, о чем ты. Потрясающе. Странно.
Я тоже считал это странным. Сначала я не мог до конца понять, почему, а потом до меня дошло. В воздухе не было совершенно никаких запахов. Впервые в жизни я не мог ничего почуять, по крайней мере, на расстоянии всего нескольких шагов от Адама и Саймона. Хотя вокруг расстилался зеленый пейзаж, на вершине этой сухой, серой скалы мы, казалось, были так далеки от жизни, как только можно себе представить.
Саймон снял со спины рюкзак, и пока он вынимал снаряжение, Адам искал, к чему бы привязать мой поводок. На дальнем краю плато стоял указатель с картинкой падающих камней.
– Так. Вот сюда. С тобой все будет хорошо, не волнуйся.
Кому он это говорил, себе? Трудно было понять, но, чувствуя, что его нужно утешить, я лизнул его в лицо, когда он присел на корточки. Это не помогло.
Странно, что у Адама была причина для страха, но не та, о которой он думал. И если Саймон собирается сказать ему правду про Шарлотту, не найдется такой страховочной веревки, которая предотвратила бы неизбежное падение Семьи.
Останусь только я.
– Оставайся здесь, малыш. Будь хорошим псом. – И поскольку я никогда не предавал его доверие, он не сомневался, что я сделаю, как он сказал.
– Так, – позвал его Саймон. – Давай-ка объясню азы.
Адам оставил меня привязанным и вернулся к нему.
Саймон начал рассказывать о веревках, оттяжке и страховке, и пока он говорил, я понимал, что он говорит о чем-то совершенно ином. О власти. О том, что Адаму нужен Саймон. В самом деле, в тот момент вся его жизнь зависела от Саймона.
И пока я сидел и наблюдал за ними, прислушиваясь к каждому слову, я гадал, когда же Саймон это сделает. Когда он планирует уничтожить Семью, которую я всю жизнь старался защищать. Мне казалось, что это займет много времени. В конце концов, он явно наслаждался текущей ситуацией. Ему нравилась игра, в которую он играл с Адамом, ведь победа была у него в кармане. Адам не только не знал правила, но совершенно не сознавал тот факт, что с ним играют.
Каков был финал? Воображал ли Саймон новую Семью, с Кейт, Шарлоттой, но без Адама и Хэла? Могло ли такое случиться? Хотел ли он расколоть Семью надвое или разорвать на кусочки? Я не знал.
Я знал лишь, что обе возможности одинаково ужасающие. И – теперь я понимал это – в равной степени предотвратимые.
Саймон пристегнул свою веревку столь обыденным жестом, будто цеплял поводок к собаке. Адаму, однако, потребовалось больше времени, учитывая, что руки плохо его слушались.
Снова разговоры.
Снова страх.
Я терпеливо сидел. Как хороший пес.
Адам взглянул на меня, будто я как-то мог вмешаться. Он выглядел напуганным, по-настоящему, когда оттягивал веревку.
– Она слона выдержит, – уверил его Саймон, фыркнув, и медленно подошел к краю.
– Ну, главное, чтобы она выдержала меня.
Адам и Саймон исчезли, на их существование указывали лишь веревки, тянувшиеся к краю.
Пока я ждал их, высоко на этой скале без запахов, у меня возникло странное чувство. Мне казалось, и это прозвучит безумно, будто все под моим контролем. Я обладал властью не только над будущим Семьи, но и надо всем, над чем захочу.
Это, я прекрасно понимал, было необычное чувство для лабрадоров. Да, в Пакте лабрадоров говорится о власти, о контроле, но в то же время Пакт устанавливает границы. Никогда не рисковать тайной миссии. Никогда не прибегать к насилию. Никогда не предавать доверие хозяина.
Если предашь Пакт, предашь породу.
Так говорилось, так передавалось от поколения к поколению, от матери к щенкам. Один шаг в сторону, и все лабрадорье дело будет поставлено под угрозу.
Предашь Пакт – предашь себя.
Конечно, это был серьезный аргумент. Сбейся с пути – и потеряешь шанс получить свою Вечную Награду. Не воссоединишься со своими братьями и сестрами, не будешь бегать свободным и диким в безлюдной вселенной. Но где доказательство? Весь замысел начинал казаться слабо продуманным, даже самонадеянным. Возможно, Фальстаф был прав. В смысле, кто я такой, чтобы утверждать, будто философии и системы верований, которые объединяли другие породы, были неправильными, а наши – правильными? Почему мы автоматически списываем со счетов мировоззрение ротвейлеров как примитивное и варварское, или мировоззрение пуделей, которые слишком озабочены внешностью? Влияние Восстания спрингеров было очевидно вредным, но, в то же время, имели ли мы право судить поступки других?
