Было ли виной ее краха еще одно обстоятельство, которое служило проклятием для многих других предшествующих ей художников? Время! Не в понимании его траты и быстротечности, а в том лишь понимании, что представляет собой современный мир.
Каждое время несет свою чуму. Это не может не влиять на жизнь любого смертного, в том числе и творящего. Это ставит печать на его творчестве и судьбе. Тысячи известных примеров в истории, и еще столько же — неизвестных. Казненные поэты, отравленные музыканты, сгнившие от болезней и нищеты художники, скульпторы, лицедеи…
Всегда обесцененные, пораженные или уничтоженные.
В осаде злопыхателей и завистников, только и ждущих подходящего момента, чтобы толкнуть…
Самый большой подвиг в наше время — оставаться простым, не стремиться всадить кому-нибудь меж глаз свою так называемую важность.
Но нет же. Каждый нынче оригинал, лишь потому что может громко об этом заявить.
И тысячи заявлений, сливающихся в бессмысленный рев, заглушают в конечном итоге всех вместе и каждого по отдельности.
Люди бояться остаться в тени — незамеченными и неуслышанными. Культ звездности поглотил остатки разума, превратился в массовый психоз. Это главная чума моего времени, констатировала Валерия. Люди толпами бегут вперед, забыв уже зачем и как, а их вопли превращаются в истерику. И нет больше ничего, кроме этого бестолкового психоза, разрушающего любые усилия.
И та простота, которой все так пренебрегают, в действительности хоть чуточку, но выигрывает. Хотя бы тем, что не сжигает саму себя и не позволяет массовому безумству подмять себя под цейтнот собою же придуманного рабства. Простота — это тот Гений, что стоит в нескольких шагах от священной горы и созерцает ее вершину, наблюдая за тем, как тысячи жадных рук и ног скребутся к ней, не жалея сил, обрываются и падают почти все, почти одновременно.
Простота лишь делает выводы, изучая ошибки. И при этом продолжает жить, не сбивая локти и не разбиваясь сама. И даже есть вероятность, что однажды именно Простота взберется на вершину, ведь к тому моменту она хорошо ее изучит. И, быть может, единственная заметит тот путь, который наиболее оригинален…
Но это только фантазия. Существует ли она вообще — Простота?
«Что-то такое немодное, абстрактное… Когда я в последний раз наблюдала что-то похожее на простоту? Пусть даже признаки ее, как признаки еще теплящейся жизни в гниющем трупе общества».
А в себе? Видела ли она простоту в себе?
Это было так давно…
Все чрезмерное теряет облик благородства.
«И даже в самых смелых мечтах я не могла бы вообразить, что способна измениться. Трудно остановиться, когда подняты шасси. Я стала тем, кто я есть, вживаясь в информацию и время, постоянно получая пинки от конкурентов. Мне пришлось вооружиться. Я подчинялась и повиновалась тому обществу, для которого, в последствии, стала тем, что оно желало видеть во мне — хладнокровным чудовищем…»
Валерия оказалась неподалеку от того самого магазина — да-да, кондитерского! — в котором так удачно полакомилась на днях. При одном упоминании ей становилось тошно и противно из-за такого глупого поступка. Теперь она миновала его, стараясь не оглядываться.
Но тогда она была уверена, что все происходящее — лишь сон, а во сне можно вытворять что угодно. Она и помыслить не могла, что ее поведение может самым грубым образом влиять на действительность.
А что она думает об этом сейчас? Воспринимает ли все сном как и прежде?
Ведь бывают же такие сны, где все насквозь реально. После таких просыпаешься с убежденной верой во все, что приснилось, держишь в себе эти крепкие впечатления, помнишь детали. И вдруг: «Стоп. Как я тут очутился? Что я делаю в этой постели, в этом доме?» И только после этого понимаешь, что попал под влияние мощного кинофильма в своем воображении, и вся та отчетливая, полная чувств и событий жизнь — попросту игра разума, не более того.
Но все указывало на то, что свершилось непостижимое — она вернулась в прошлое. Свое собственное прошлое, на двадцать пять лет назад! Для чего и с какой целью пока неизвестно. Во всяком случае, Валерия надеялась, что цель для этого предусмотрена. Иначе все намного хуже, чем она способна вообразить.
Ясно одно. Этот холодный воздух реален. Эта улица, по которой Лера сворачивала к дому родителей — реальна. Как и та лужа, в которую она ненароком вступила. И мелкая дворняга, что снова пристала к ней возле подъезда и попыталась вцепиться в мокасин, и сам дом — образца 1987 года. Все так же реально, как и она сама.
Быть может, со школы уже позвонили матери на работу, самым реальным образом доложив о дерзком поведении ее дочери, приведя маму в самое настоящее негодование.
