Глава 3. АЛЬБИЙСКОЕ ПРАВОСУДИЕ.
–Суд завтра, почтенные подсудимые, –сообщил им надзиратель. Нет ли у вас желания что-то сказать, что может повлиять на решение судей?
Молчание было ему ответом.
Надзиратель покинул их камеру, с лязгом опустилась в пазах решетка…
Не сказать, что Торнан был таким уж великим знатоком тюрем Логрии, но кое-какой опыт имел – и как узник, и как стражник.
Но узилище, куда они угодили, было самым занятным и из ряда вон выходящим.
То была большая просторная камера, в которой в свою очередь было что-то наподобие альковов, числом три. Только вот отгороженных не занавесями, как принято в обычных домах, а решетками.
В них-то и сидели узники – в данном случае воительница, капитан и шаман.
Что занятно, решетки, коими отгораживалась и большая камера от коридора, и отдельные номера от нее, не открывались, как в двери обычных тюрьмах других стран, и даже не отодвигались –как по слухам в Картагуни.
Нет – они поднимались и опускались сверху, в пазах, и делалось это из камеры наверху. Там же и запирались эти решетки. Ни отрыть их, ни сломать. Можно было видеть друг друга, разговаривать. В камерах были даже небольшие сифончики, через которые подавали трижды в сутки воду.
Все же это была главная тюрьма Альбийской империи – задние дворы которой выходили к задним дворам императорских палат. Их даже кормили объедками, доставляемыми с государевых кухонь.
Вот уже два месяца сидели они в этой тюрьме.
С того самого дня как…
Да, этот день он запомнит до конца жизни, сколько бы ему не прожить (а жить видимо, не очень долго).
Как понял он, глядя на летящих к нему всадников, что спасение – такое близкое – недостижимо.
Как стояли спина к спине, подняв мечи, и закрывая собой повизгивающую Лиэнн.
Как обводя глазами оскаленные конские морды и удивленно-злые лица под стальными шлемами и острия наставленных пик, Торнан, ощущая холодное отчаяние в душе бросил ятаган под копыта жеребца центуриона. Как закричав дурным голосом, опустила руки Марисса, дав себя разоружить. Как спешившиеся гвардейцы пытались привести в чувство бьющуюся в истерике дочку герцога (вернее – уже герцогиню) в то время как другие связывали их, поваленных на песок садовых дорожек – а Торнану ну было уже все равно.
Как с удивленными лицами сотник передавал какому-то типу в пышной хламиде конфискованные у Мариссы грамоты…
Как явился другой тип в такой же хламиде, но носившей следы всего что тот съел за завтраком –видать побывал на кухне, или увидел порубленных телохранителей…
А потом их приволокли обратно в дом и поставили на колени перед тощим, уже не первой молодости человеком, выглядевшим как книжник или учитель –это и был наследник престола Лукерий Товис. Он только растерянно озирался, да подслеповато щурился рассматривая их сквозь отшлифованный кристалл бледного аметиста.
Наконец его адъютант осведомился: не хотят ли они воспользоваться своим правом, и попросить у царственной особы милости и справедливого суда?
–Хотим, хотим!! –прежде чем Торнан сообразил что-то, завизжал Чикко, брякаясь на пол перед принцем. Просим у царственной особы милости и справедливого суда!!
Наследник аж вздрогнул, торопливо закивал, и исчез за спинами драбантов.
–Ну и чего ты добился? –спросила Марисса, когда их, стянутых цепями, сунули в подвал усадьбы.
–Того хотя бы, что нас не вздернули сразу, – уточнил Чикко, и замолк.
Выглядел он постаревшим лет на пятнадцать – священный танец высосал из него все силы. Видать, за все надо платить.
Потом их десять дней везли в закрытых повозках через всю империю, к столице – каждого в своей повозке, прикованного на цепи за ошейник.
И вот привезли сюда, в эту тюрьму, стоявшую напротив дворца, слева от которой был храм местной богини истины и правосудия –Йусты, а справа – здание Имперского Трибунала.
Честно говоря, Торнан думал, что их доставят к местному владыке, и тот прикажет их немедля казнить – вот и все правосудие и справедливость.
Но нет – их судили по всем правилам, в соответствии с местными законами, в которых всякая буква была священной, и отступить от нее было никак невозможно.
И следствие длилось уже почти два месяца, да еще так, что временами ему казалось, что суд этот никогда не настанет.
Дело в том, что обвинение стало в тупик.
Не говоря уже о том, что убийцами были как-никак, а люди самой почитаемой в Логрии богини, к тому ж –не просто люди, а посол храма с сопровождающими лицами, была еще занятная закавыка.
Имперские законы не зря называли законами на все случаи жизни.
Они предусматривали не много ни мало – сорок девять видов убийства.
Убийство простое, убийство жесткое и совершенное с особой жестокостью.
Убийство жреца, офицера, сборщика налогов, убийство благодетеля облагодетельствованным, и бывшего хозяина –вольноотпущенником.
