Замолчав, Марисса спрятала лицо в коленях.
–Ну, что мне сказать, – сообщил Чикко.
Мой первый и главный грех, видать, в том, что я уклонился от службы своему народу, для которой был рожден на свет. А служил, выходит, лишь своему отростку. Я не чтил отеческих богов, а чужеземных презирал или вообще насмехался над ними. Ну, что я воровал и помогал ворам почти всю жизнь, пока живу в Логрии, это не так тяжело, хотя и в этом грешен.
И я даже не знаю –что будет со мной после смерти, потому что боги наверное не захотят иметь со мной дело.
Больше ничего за собой такого не помню. А если боги вспомнят еще что-то –каюсь и за это.
–Ну тогда и я покаюсь, –Торнан сделал глубокий вздох, и сообщил.
–Я должен был стать королем в своих землях, но сбежал.
Оба его спутника молча смотрели на него.
Марисса только не удерживала отвисшую челюсть.
–Расскажи, как это случилось? - тихо попросила она.
–Ну что ж... Мой старший брат –король Серуны, умер, простыв на охоте. Я был его наследник, и должен был занять его место. И унаследовать его жену.
А я ее терпеть не мог, да и она меня не любила. А мой младший брат Дорогал был влюблен в эту змею по уши.
К тому же… У моего отца было пять жен, от каждого клана. Ну и клан моей матушки был самым слабым. Вот и пошли разговоры, что должен дескать править не я, а он. А у нас не полагалось отрекаться от престола.
Ну я и сбежал. Ускакал как бы на охоту, и...
Торнан не стал вдаваться в подробности, что к моменту его бегства три клана из пяти уже начали потихоньку поднимать дружины, а один из двух коронных уж слишком часто стал шептаться о чем-то с дядюшкой Думом: братом матери Дорогала. И что Дорогол как ни крути был его любимым братом – и воевать с ним Торнан решительно не хотел. Не важно это уже теперь. Особенно теперь.
–Как же ты решился?? –с восхищением спросил Чикко.
–Дурак молодой был! –резюмировал Торнан. Повоевал бы, глядишь всех врагов бы и победил.
Ладно. Давайте спать.
Завтра у нас будет тяжелый день…
Но спать не хотелось. Ни ему, ни девушке, ни даже шаману.
–Торнан, –вдруг попросила амазонка. Спой что-нибудь.
Он удивился просьбе, но спорить не стал. Почему бы не спеть, ведь песня поддерживает дух в бедствиях?
Но вот что?
И тут припомнилась ему старая, почти полузабытая песня родных краев, что любил напевать его воспитатель –дядька Осмунд. Длинная, с бесконечным количеством куплетов –их все целиком не помнили даже рапсоды.
–Хотите, друзья, спою вам как поют в моих родных краях? Ее поют, когда пир кончается, и приходит пора вспомнить тех, кого нет уже на земле…
Марисса кивнула, Чикко одобрительно покашлял.
Вспоминая слова, Торнан набрал полную грудь воздуха, и затянул.
Он вдруг запнулся, увидев лицо прижавшейся к решетке Мариссы. Он понял –она сейчас заплачет.
Но та все же справилась с собой.
…Славно мы рубились… – повторила она полушепотом, отворачиваясь.
***
Утром им дали выспаться –когда за ними пришли, было уже около полудня.
С лязгом ушли в потолок тяжелые решетки.
Сбрызнув благовонной водой, надели хитрые кандалы и повели длинными коридорами и лестницами наверх.
Затем открыли замки, и без злобы подталкивая кончиками копий, завели в большой, богато отделанный зал со множеством рядов скамеек, и обширной кафедрой синего гранита.
Их усадили за аккуратные конторки, не забыв замкнуть левую ногу каждого в крепкую деревянную колодку, и запереть на замок. Словно этого было мало, за спиной каждого стало по два стража в посеребренных кирасах.
Потом зал начал заполняться публикой.
Тут в Альбии, полагалось, чтобы правосудие вершилось на глазах народа, даже если судят за украденную курицу –дабы все видели, сколь мудры законы и беспристрастны судьи.
Народ был все больше солидный, хорошо одетый, многие приходили с женами.
Еще бы –не каждый день судят убийц сенатора и нобиля. Да еще не грабителей и разбойников каких-нибудь, а послов.
