Ламберт отсекал один сектор за другим, используя роботов и оставляя сигнальные маячки. Он нарезал станцию как пирог. Первыми отсеклись хранилище, второй и третий шлюзы. Потом злополучный медблок. На всякий случай Ламберт разбил все склянки, что там были. Кто знает, какая отрава таится в них? Потом была кают-компания, где произошло первое убийство. Атриум, накрытый огромным солнцезащитным куполом, тоже не подавал никаких признаков наличия разумной жизни. Много времени он потратил на жилые комнаты. Нет, искать там было легко. Даже роботы были не нужны в таком ограниченном пространстве. Просто Ламберт хотел посмотреть, как жили другие астронавты, запомнить их. Пусть они общались совсем недолго, но кто-то же должен сообщить их родным, как они жили в последние дни своей жизни. Это может сделать только единственный выживший. Комната Джима Марса представляла собой образец порядка и патриотизма. Родной флаг висел над кроватью, которая была заправлена как по линеечке. Ровные линии и прямые углы, полоски параллельны краю кровати и стене. Книги, посвященные военным действиям и биографиям первых астронавтов, столкнувшихся с враждебными инопланетными жизнями — «Полуночный десант», «Генерал Воттен и первый крейсерский флот», «Тау ястреба. Жизнь вопреки», «Сборник гимнов Нового Атлантического Альянса» и тому подобное. Нигде не было даже намека на пыль. Стул стоял ровно по центру свободного пространства. Комната Артура Ли представляла собой полную противоположность. Повсюду валялись бумаги, карандаши, раскрытые книги. Большая часть стола была завалена расчетами, сделанными корявым почерком. Кровать, по-видимому, никогда не заправлялась. Формулы, траектории, числа — вот все, что заполняло эту комнату. Комната Роджера Уайта находилась в противоположной части станции, но Ламберт помнил ее лаконичную строгость. А вот комната Петры Карол олицетворяла аккуратность и романтичность. Особенно эту ее черту характера подчеркивали любовные картины в мягких пастельных цветах. Покрывало на кровати было розовым, и всюду были художественно разбросаны красные сердечки. На полке стоял портрет Роджера. По обстановке комнаты Джона Борна нельзя было ничего сказать. На полках не стояло ни одной книги, стены были голыми, а кровать была заправлена самым простым серым покрывалом. То ли он не хотел, чтобы о нем что-то знали, то ли действительно ничем не интересовался. Узнать об этом, впрочем, не было никакой возможности. А вот по комнате Нила Муна все сразу было понятно. Полки ломились от специализированной медицинской литературы, белый халат лежал на кровати, на столе красовался сувенирный фонендоскоп — первобытный медицинский инструмент для прослушивания легких. Врач до мозга костей, который мог совершить столько добрых дел, нелепо погиб в самом расцвете сил. Дэвид Париш, последняя жертва, создал в своей комнате атмосферу простоты и уюта. Небольшие нэцкэ и восточные картины размером едва ли больше простого конверта были расставлены в комнате определенно в соответствии с какими-то правилами — смотрелось это все очень гармонично. Ламберт и не догадывался, что Дэвид так почитает восточную культуру. В свою комнату Ламберт даже не заходил — только послал робота, проверить, нет ли там отравы. От убийцы можно было ожидать чего угодно. Но отравы там не было и Ламберт открыл дверь в последнюю обжитую комнату — комнату убийцы. Катрине нельзя было отказать в чувстве прекрасного — картины на стенах были тщательно подобраны друг к другу и к покрывалу, красиво накрывающего кровать. Расположение стула указывало, что она часто любовалась потрясающим видом, открывающимся из окна. На полке кроме книг стояли фотографии каких-то людей. Судя по чертам лиц, это были родственники Катрины. Что она сказала бы им, если бы убила всех? Это не интересовало Ламберта. Его интересовала только ее смерть. Убедившись, что здесь ее нет и давно не было, он двинулся дальше отрезать пространство для маневра Катрины. Жилые помещения были полностью исследованы, пришло время лабораторий. Как будто играясь, как кошка с мышкой, Ламберт начал исследования с лабораторий, не связанных с Катриной. Пусть понервничает. Пусть в полной мере осознает всю плачевность своего положения. Ламберт проверил лаборатории астрофизики, сверхмассивных объектов, детектирования темной рефлексии, электромагнитной и гравитационной безопасности и уже было приступил к обследованию лабораторий криптозоологии и микробиологического синтеза, как сработал маячок в атриуме.
— Попалась, — хищно улыбнулся Ламберт, и пошел на сигнал маячка, мысленно танцуя танго смерти. На его лице играла улыбка. Погода снаружи была прекрасна. Был день, температура на поверхности, как показывали датчики, достигала двухсот пятидесяти одного градуса по Фаренгейту. Почти максимум. Плохие дела творятся ночью, а добрые — в самый разгар дня. Ламберт ничего не стеснялся и не скрывал. Он нес правосудие. Он творил добро при свете дня. Танго смерти было синонимом танго справедливости.
