Уилфрида так трясло, что он не мог собраться с мыслями; зубы выбивали бешеную дробь, не давая ему выговорить ни слова. Он услышал голос горничной, потом еще какие-то голоса.
- Во рту он расколет его зубами. Куда еще можно поставить?
- Попробую сунуть под мышку.
Кто-то вставил ему под мышку термометр и придержал его рукой.
- У вас, часом, не тропическая лихорадка, сэр?
Уилфрид помотал головой.
- Вы можете приподняться и проглотить немножко кофе?
Крепкие руки приподняли его, и он выпил кофе.
- У него сорок.
- Господи! Ну-ка пододвинь ему к ногам грелку, а я позвоню доктору.
Уилфрид видел, с каким страхом смотрит на него горничная, боясь подхватить заразу.
- Малярия, - сказал он вдруг. - Не заразно. Дайте сигарету. Там, в жилете.
Горничная сунула ему в рот сигарету и дала прикурить. Уилфрид затянулся.
- Е-еще! - попросил он.
Она снова вложила ему в рот сигарету, и он затянулся еще раз.
- Говорят, в лесу есть комары. Они вас ночью кусали?
- Это у меня в кр-р-рови...
Теперь он дрожал меньше и смотрел, как горничная ходит по комнате, складывает его одежду, задергивает шторы, чтобы свет не падал ему в глаза. Потом она подошла к кровати, и он улыбнулся ей.
- Еще глоточек горячего кофе?
Он покачал головой, снова закрыл глаза и, дрожа от озноба, поглубже зарылся в одеяло, чувствуя на себе взгляд горничной и снова слыша чьи-то голоса.
- Фамилии нигде не найду, но, видно, он из благородных. В кармане деньги и вот это письмо. Доктор придет минут через пять.
- Ну что ж, я его обожду; правда, работы у меня хоть отбавляй.
- Да и у меня тоже. Скажи про него хозяйке, когда пойдешь ее будить.
Он видел, что горничная смотрит на него с почтением. Еще бы: незнакомец, из благородных, да еще и болен непонятной болезнью! Ну чем не событие для этой простой души! Голова его утонула в подушке, и ей были видны только загорелая щека, ухо, прядь волос и зажмуренный глаз под темной бровью. Он почувствовал, как она робко дотронулась до его лба пальцем. Горит как огонь!
- Может, сообщить кому-нибудь из ваших близких, сэр?
Он покачал головой.
- Доктор сию минуту придет.
- У меня это продлится два дня. Сделать ничего нельзя все равно... хинин.... апельсиновый сок...
Снова начался жестокий приступ озноба, и он замолчал. Вошел врач; горничная стояла, прислонившись к комоду и покусывая мизинец. Она вынула палец изо рта и спросила:
- Мне остаться, сэр?
- Да, побудьте здесь.
Пальцы доктора нащупали его пульс, приподняли веко, разжали ему зубы.
- И давно вы этим страдаете, сэр? Уилфрид кивнул.
- Ладно. Полежите тут и глотайте хинин, - больше я ничем помочь вам не могу. У вас довольно сильный приступ.
Уилфрид кивнул.
- Они не нашли у вас визитных карточек. Как ваша фамилия?
Уилфрид помотал головой.
- Ладно. Не беспокойтесь. Примите вот это.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Сойдя с автобуса, Динни очутилась на просторной лужайке Уимблдона. После бессонной ночи она украдкой выскользнула из дому, оставив записку, что вернется только к вечеру. Она пошла по траве к березовой рощице и легла под деревом. Ни высокие, быстрые облака, ни солнечные зайчики, бегущие по ветвям берез, ни водяные трясогузки, ни сухие песчаные прогалинки, ни жирные лесные голуби, спокойно разгуливавшие подле нее - так неподвижно она лежала, - не принесли ей успокоения; сегодня ее не радовала даже природа. Динни лежала на спине, с сухими глазами, то и дело вздрагивая и раздумывая о том, чьей же злой воле понадобилось, чтобы она испытывала такую боль! Люди, убитые горем, не ждут помощи извне - они ищут ее в себе.
Она никому не покажет, какую переживает трагедию! Это отвратительно! Но свежесть ветерка, бегущие по небу тучки, шелест листвы, звонкие голоса детей - все это не могло подсказать ей, как скрыть свою боль, как начать жить снова. Отрешенность от мира, в которой Динни жила с тех пор, как встретилась с Уилфридом возле статуи Фоша, теперь мстила за себя. Она все поставила на одну карту, и карта эта бита. Динни рассеянно ковыряла пальцем землю, подбежала собака, обнюхала ямку и убежала. "Вот я только начала было жить, думала Динни, - и уже мертва". "Просят венков не присылать!"
