Он погрузился в мысли о прошлом. Он вспомнил о Линкольне и о том, что никогда, в сущности, не знал его как следует, а Линкольн не знал Шермана. Генерал, меньше чем кто-либо, понимал, как это Линкольну удавалось всегда сохранять такое невозмутимое выражение на длинном и некрасивом лице, хотя он, безусловно, знал не больше других, а иногда даже меньше. И каково было ему сознавать, что все его надежды, удачи, слезы (говорят, он плакал, как женщина) затерялись где-то во враждебной стране вместе с армией, находившейся под командованием одного человека – Шермана, который со своими шестьюдесятью тысячами солдат шёл к океану, неся на штыках судьбу целой страны и её цивилизации! Они обжирались, как свиньи, и обирали эту богатую страну. Это была прогулка, а не война, но такие дела удаются только раз в жизни одного поколения, даже десяти поколений.
Он, Шерман, всё же предпочитал вести войны, сидя над картой, когда все нити были в его руках и он не рисковал ничем, переставляя цветные булавки. Шерман вспомнил, что Ли мог разгромить его даже тогда, когда всё было потеряно для Юга.
И генерал нацарапал на рапорте: «Копию переслать в министерство внутренних дел». Пусть Шурц убедится, что умиротворение заканчивается. Ещё годик – и бунты индейцев отойдут в область воспоминаний.
Затем он написал генералу Филу Шеридану: «Отправьте войска по железной дороге на восток от Додж-Сити, чтобы перехватить триста индейцев из племени Шайенов, идущих на север из…» Откуда же они идут? Он напряг память и в конце концов перечитал доклад. Да… «…из Дарлингтона. Эти индейцы незаконно покинули резервацию, их следует задержать и немедленно водворить обратно. В отношении их вождей могут быть применены военные меры. Полковник Мизнер из форта Рино в курсе всех подробностей». Он подчеркнул фразу:
«Особенно важно, чтобы эти индейцы были окружены, прежде чем они смогут причинить дальнейший вред».
Он подписал и снова обратился к рапортам. В одном из них сообщалось о нехватке трёх тысяч шестисот фунтов муки.
«И почему они вечно надоедают мне с такими пустяками! – думал генерал. – Это касается только квартирмейстерского управления, и больше никого…»
«Почему все так упорно надоедают друг другу?» – думал Карл Шурц, читая копию рапорта, посланного генералу Уильяму Текумсе Шерману каким-то неведомым полковником откуда-то с Индейской Территории относительно того, что какие-то индейцы ушли из своей резервации.
Почему его секретарь, прочитав эту копию, положил её к нему на стол? Почему, размышлял Шурц, все члены правительства должны превратиться в бюрократов? И какой смысл стараться сделать хоть что-нибудь путное из всей этой грязи, если для этого нужно сначала преодолеть груды ничтожных и кляузных донесений? Утонуть в них с головой? Можно подумать, что все дела касаются только его министерства. Нет, стоит человеку стать министром, и он заживо хоронит себя.
Шурц прочёл подпись. «Мизнер?… Кто такой этот Мизнер? – раздраженно спрашивал он себя. – Чего они от меня хотят? Я прикажу снять копии с рапорта и могу переслать одну в военное министерство, другую – в индейское ведомство». Эта мысль – что с рапорта можно снять множество копий – заставила его удовлетворенно улыбнуться. Всё-таки правительственное мероприятие. Это и значит-управлять.
Принятое решение даже понравилось ему – чисто немецкая точность и аккуратность: снимать со всего бесчисленные копии и рассылать их повсюду. И получается какой-то результат: по крайней мере, каждое учреждение узнает обо всём.
Пенсне свалилось с его длинного, острого носа и лежало на рапорте, искривив некоторые слова. Шурц вынул носовой платок и протер одним пальцем стекла, не беря их в руки. Снова оседлав нос пенсне, он пытался вспомнить ещё что-нибудь об этом племени и о той части пустыни, которая называется Индейской Территорией. Не потому, что это имело особое значение, но просто вследствие методического склада своего ума, ибо ему нравилось, когда схожие понятия укладывались, как в ящичке, одно подле другого.
Шурц позвал своего секретаря, и когда тот вошёл, он спросил, что у них есть о Дарлингтоне.
– От мистера Николсона, сэр?
– Вероятно.
Его «р» прозвучало с немецким акцентом. Произнося даже одно слово, он старался, чтобы в нём, по возможности, не было никакого акцента, но это никогда ему не удавалось.
Секретарь принес письмо, но не то, которое Шурц требовал.
– Что-то о Дарлингтоне, – настаивал Шурц. Теперь он вспомнил, что письмо было скреплено вместе с четырьмя другими рапортами.
– Это агентство, где живут Арапахи и Шайены, – пояснил он, гордясь своим знанием всех этих агентств и резерваций, раскинутых в дикой, заброшенной Оклахоме.
