– Значит, их поймали?
– Думаю, что так. Как вам известно, в прериях нет телеграфа через каждые десять миль… Вот что я получил сегодня от Шеридана.
И он протянул Шурцу телеграмму такого содержания:
«От генерала Поупа – генералу Филипу Шеридану, 12 сентября 1878 года.
Приняты следующие меры для поимки северных Шайенов. Рота пехотинцев и приданные им лошади отправляются специальным поездом завтра из форта Уоллес, чтобы преградить путь индейцам, в случае если они перейдут железнодорожную линию на восток или запад от вышеупомянутого форта. Две пехотные роты выступают сегодня вечером из форта Хейс и расположатся в двух пунктах, где индейцы обычно переходят Тихоокеанскую железную дорогу в Канзасе, – между фортами Хейс и Уоллес. Одна рота пехотинцев из Доджа размещена вдоль железной дороги к западу от этого пункта. Два кавалерийских эскадрона из форта Рино идут следом за индейцами, и к ним присоединится кавалерийский эскадрон из Кэмп-Сэпплай. Из форта Лайон высланы войска для наблюдения за местностью на восток и запад от поста и отдан приказ немедленно атаковать индейцев, в случае если они будут обнаружены и не захотят сдаться…»
Шурц отложил телеграмму и пробормотал:
– Мышеловка.
– Поуп – человек дельный.
– Да, я теперь понимаю, почему репортёры решили, что в Канзасе идёт война. Шерман пожал плечами:
– Если солдатам нечего делать, то дисциплина падает. Это встряхнёт их немножко. Сегодня или завтра мы услышим, что индейцев захватили.
– Вероятно… если только кто-нибудь из них уцелеет, – добавил Шурц.
– Они получат по заслугам. Если они убьют хоть десять наших солдат, то, сколько бы мы их ни уничтожали, они ещё останутся у нас в долгу. Я не чувствую симпатии к индейцам. Следовало их уничтожить ещё пятьдесят лет назад, и наша страна только выиграла бы от этого.
– Возможно…
– Я распорядился, чтобы вожди и уцелевшие мужчины были отправлены на Черепашьи Острова.
– На Черепашьи Острова?
– Мятежи следует вырывать с корнем. Это жестокий способ, но только тогда с ними будет по-настоящему покончено.
– Разве?
– Иначе искра будет тлеть.
– Вы, вероятно, правы, – мягко сказал Шурц; откинувшись на спинку стула, он насмешливо смотрел на кончик своей сигары. – Нехорошо, если вся эта история попадёт в газеты, хотя особого значения это не имеет. Переселение индейцев – правительственное мероприятие, и нельзя разрешить трём сотням каких-то дурацких дикарей бродить с места на место, точно цыганам. Одно только…- Он тряхнул сигарой, рассыпая пепел по полу. – А ведь хорошо работать в подвале, – продолжал он. – Гораздо лучше, чем сидеть на высокой башне, надо всем и всеми.
– Здесь прохладно, – согласился Шерман.
– Очень прохладно… Так о чём мы говорили? – спросил Шурц; он затянулся сигарой. – Вы знаете, я люблю эту страну. Иногда меня спрашивают, не хочу ли я вернуться в Германию. Ах, я отбросил эту мысль уже двадцать лет назад! Мне говорят-это же моё отечество, а я отвечаю, что отечество там, где человек может быть свободным. Я обманываю самого себя, но всё же продолжаю в это верить. Когда человек стареет и обрастает бородой, он откидывает одно честное убеждение за другим. Жажда свободы и добра как бы загнивает в нём.
– Можно сказать также, что с возрастом приходят осторожность и мудрость.
– Говорят. Нет, теперь я, конечно, не буду сражаться на баррикадах, а вы не пройдёте маршем через Джорджию. Я надеялся, – продолжал Шурц свои рассуждения, – что нам удастся уладить это дело с Шайенами и не будет нужды отправлять их вождей на острова.
– Образумить индейцев невозможно.
– Разве? Нам кажется, что у них нет разума и что они делают безумства, вроде, например, попытки пройти тысячу миль, хотя повсюду их стерегут войска, чтобы задержать. Но, может быть, они не умеют рассуждать и взвешивать. Они хотят попасть к себе на родину и идут туда. Надо пройти долгий путь на север, но это не кажется им невозможным, – что же невозможного в такой простой вещи, как возвращение на родину!
– В данном случае дело обстоит именно так, – сказал Шерман.
Они опять пожали друг другу руку, и Карл Шурц стал медленно подниматься по лестнице.
Провожая его до дверей, Шерман удивлялся, как медленно идёт министр внутренних дел.
– Когда их доставят в тюрьму, я сообщу вам немедленно, – сказал Шерман.
Но Карл Шурц едва ли слышал его.
Погрузившись в свои мысли, он старался понять, каким образом ложное в теории может быть правильным на практике.
Солдат, посланный капитаном Мэрреем в Додж-Сити, высокий, жилистый девятнадцатилетний парень с фермы в Нью-Джерси, носил прозвище Рыжий. Длинное, лошадиное лицо его было почти сплошь усеяно веснушками, на голове торчали вихры морковного цвета. Его звали Ишабод Вэнест. Если бы Вэнесты не поселились в своё время на маленькой ферме за Патерсоном, Ишабод мог бы стать Вандербилтом или Астором, то есть войти в одно из самых богатых семейств Америки – кто знает…
