Второй индеец медленно поехал прочь. Первый лежал, опершись на локоть, неподвижный, даже не глядя на ковбоев, и тянул странную печальную мелодию.
– Что это такое?
– Похоронная песнь, – сказал Сандерсон. Марси осклабился. Его дед был убит в бою с индейцами, и он считал, что ему полагается ненавидеть индейцев более, чем другим.
– Что мы сделаем с ним? – спросил Грин.
– Грязный краснокожий ублюдок… – злорадно процедил сквозь зубы Марси.
– Не трогайте его, – сказал повар Фергюсон. – Это не наше дело.
Индеец всё так же не отрывал глаз от земли, лёжа на боку, опираясь на локоть. Это был молодой человек, не достигший ещё и тридцати лет, с правильным лицом, длинным мощным телом, выпуклой грудью и широкими плечами. Разорванная шпорой щека и сломанная нога причиняли ему боль, но он не показывал этого. Он лежал совершенно неподвижно в старых грязных штанах из оленьей кожи.
– Найдем дерево и вздёрнем его, – решил Реди.
– Брось, не надо!
– Послушай, Реди, – сказал повар: – не наше дело линчевать его. Может, он Шайен, а может, и нет. Здесь никто ничего не знает об индейцах. Но линчевать его – не наше дело.
– Не Шайен? Да ты посмотри на его мокасины! Мокасины с совершенно изношенной подошвой, потертые и лопнувшие по швам, всё ещё хранили следы былой красоты. Когда-то их с бесконечной заботой и терпением расшили бусами.
– Да, это мокасины Шайена, – признал и Сандерсон.
Фергюсон переводил взгляд с одного лица на другое. Половина ковбоев были молодые ребята, не старше двадцати лет, загорелые, крепкие. Фергюсон хорошо изучил их за те долгие ночи, когда они слегка поколачивали его. Уж так принято, чтобы каждая партия ковбоев пересчитывала ребра своему повару. И он в каждом видел лучшие качества, присущие людям, живущим простой жизнью.
– Не линчуйте его, – сказал он. – Бросьте его здесь одного, если вам хочется его смерти.
– Заткнись, поварёнок! – сказал Марси. Больше никто не произнёс ни слова. Они стояли вокруг лежащего индейца и смотрели на него, а не на повара. Фергюсон подошёл к фургону с провиантом, взял там кружку с водой и протянул индейцу:
– Выпей.
Индеец поднял глаза, поглядел на Фергюсона и выпил воду, сказав что-то на своём языке.
– Свяжите его и посадите на лошадь! – вдруг заорал Реди: он уже принял решение; а приняв его, всегда проводил в жизнь, о чём было известно всем его ковбоям.
Фергюсон беспомощно покачал головой, отвернулся и полез в фургон.
Привязав индейца к его лошади, они упрямо ехали около двух миль, пока не нашли достаточно высокое дерево, чтобы повесить на нём человека. Это был старый пятнистый виргинский тополь, наклонившийся над ручьём. Перекинув лассо через ветку тополя, они посадили индейца на его лошадь, накинули ему петлю на шею и прикрепили другой конец к костяной луке седла.
Каким-то образом индеец ухитрился стоять, выпрямившись в стременах, несмотря на сломанную ногу. Сохранить своё достоинство было его единственным желанием. Лицо его было бесстрастно, глаза закрыты.
– Мне до чёрта хочется, чтобы он хоть что-нибудь сказал, – пробормотал Сандерсон. – Противно, когда человек умирает, не сказав ни слова.
Но тут Реди стегнул пони, тот рванулся, и индеец повис в воздухе.
Фергюсон высунулся из фургона и погнал лошадей, заявив:
– Надо найти место для стоянки. Пора обед готовить.
В форте Уоллес оба эскадрона обросших бородами и пропыленных солдат сменили лошадей. Двигаясь по следу индейцев, они проехали половину штата Канзас с востока на запад и почти весь с севера на юг, сделав более пятисот миль. Они довели своих лошадей до полного изнурения и сами были не в лучшем состоянии.
В Уоллесе Мэррей и Уинт приняли ванну и побрились, а их люди легли, чтобы отоспаться. Мэррей изучил карту, написал донесения полковнику Мизнеру и генералу Круку, а затем напился до бесчувствия в офицерской столовой.
Так как полковник Льюис отправился со своими пехотинцами в поход против индейцев, командование принял капитан Гудолл. Он наблюдал за Мэрреем с плохо скрытым презрением, и когда Мэррей заявил, что Льюис сделал глупость, выступив так торопливо, только взгляд Уинта удержал Гудолла от ещё более оскорбительного ответа на дерзкое замечание Мэррея. Уинт сам уложил Мэррея в постель, но спустя два часа Мэррей уже разбудил его.
– Прикажите людям седлать, – сказал он. Уинт не возражал и не спорил – он понимал, что в душе Мэррея мучительная боль, которую невозможно успокоить, пока жертва не будет повержена. Мэррей, который был ещё под хмельком, пробормотал:
– Если человек продался, он продался целиком.
Солдаты оседлали запасных лошадей, и Мэррей, небрежно сидя на белой кобыле – теперь вместо рослых серых коней у них были и белые, и чалые, и гнедые, и вороные, – повел отряд из форта.
Он вел всю ночь своих людей, полусонных, злых. Утром они поспали и снова двинулись дальше.
