– Незамедлительно. Ты замолчала – он засомневался, ты отказалась – он взорвался. Он школу с грехом пополам закончил из-за своего характера. На былых заслугах его пятерки держались. Когда надо, – снова задумался Дэн, – он сделает для тебя все, бросит все дела, работу, больную старушку на дороге, – я улыбнулась, – и побежит тебе навстречу. Но без подобной отдачи с твоей стороны, он быстро бросит пытаться. Помнишь рассказы? Я уверен, он ждал от тебя крупной ссоры, чтобы убедить, что ты можешь лучше и ты начала бы писать что-то новое, стоящее его внимания. А ты что начала?
– Ничего, – и мне стало жгуче-стыдно в этот момент. – Даже про кирпич еще ни строчки.
– Это ты зря, – улыбнулся мой друг, – вот все, что я знаю.
– Вы дружили что ли?
– Нет, – замахал руками Денис, – я с людьми такого темперамента дружить не могу. Я тогда писал кое-что у него в газете, и мы общались немного. Да и разница в возрасте почти пять лет, когда мне едва двенадцать, а он – старшеклассник, разве стали бы мы дружить?
– Так вот почему он тогда в бар к тебе не стал заходить?
– Он не знал, так бы зашел вперед тебя, – снова заулыбался Денис, – Насть, он не плохой, но очень сложный, если его не изменило время, а, как я чувствую, оно его не изменило ничуть.
– Мне обидно, что ты два месяца молчал.
– Насть, знаешь, Борисов и Борисов, мало ли Борисовых на свете? – Дэн пожал плечами. – Я пойду работать. Если будет совсем плохо – звони, мы с Натали будем тебе очень рады.
Я оделась и в слезах выбежала на улицу. Хлопьями падал снег, а я шла куда-то наугад.
А потом все обернулось так, как обернулось.
К вечеру я поняла, что Лизка не придёт. Я искупалась, пообедала и вернулась в номер. Все вещи, которые она надевала, лежали на прежних местах. Казалось, моё плечо до сих пор горело от поцелуя, который она мне оставила утром. Тазик с розами стоял посередине комнаты, я уже сомневалась, от неё ли они были? Я почему-то сразу догадалась, что Лизка не вернется, и почувствовала щемящую боль в груди. Именно этого я боялась с момента нашей первой встречи. Кололо в горле и щипало в глазах, но слёз не было. Как тогда, когда умер отец, и мы тряслись в постсоветском старом катафалке, бабушка тихонько вздыхала, Ян крепко держал ее за руку. Я только пошла в первый класс. Буквально вчера папа проводил меня в школу с огромным букетом белых хризантем, а сейчас такие же хризантемы лежали на полу, подле его гроба.
– Кирочка, ты поедешь на машине, вместе со всеми, – ласково сказал мне дядя Ян.
– Нет, – твердым голосом ответила я, – я поеду вместе с папой.
И вот мы задыхаемся от пыли и терпкого запаха цветов и масла, которым был пропитан гроб. Отец, высокий, сильный, неподвижный, лежит, облаченный в умопомрачительный черный костюм, на красном бархате. В катафалк Ян не пустил никого, только мы вчетвером, вернее – втроем. Я всматриваюсь в суровое бледное лицо, и мне кажется, что он дышит. Бабушка теребит черный кружевной платок, я накрываю ободранные колени темной юбкой. Ян трёт тыльной стороной ладони глаза.
Катафалк подпрыгивает на ухабе, и я лечу со своего сиденья прямиком носом на грудь к отцу. Обнимаю его и молчу, и совсем не плачу, только поднимаю обиженные глаза к потолку и закусываю нижнюю губу. Ян поднимает меня и сажает рядом с собой, гладит по спине, я утыкаюсь в его плечо.
«Все будет хорошо», – шепчет он мне и целует в висок. Бабушка, как истинная аристократка, промакивает глаза платком и не сводит глаз со своего старшего сына.
Я до мельчайших подробностей помню, как мы выходим и идем по длинной аллее, мимо маленькой часовни, мимо рабочих в синих робах, Ян хмурится. Принимает соболезнования от взрослых, хорошо одетых людей. Бабушка кивает и тоже принимает соболезнования. Я иду одна, по голым ногам больно бьют мелкие песчинки от внезапно налетевшего ветра.
У меня в руках нет ни книжки, ни куклы, ни платка – я взрослая, серьезная девочка, с огромной белой косой и большими зелеными глазами. Ни у одного из окружающих меня взрослых не возникает даже мысли просто подойти и погладить меня по голове. Зачем? Умер великий писатель, глас эпохи, а я кто? Все лишь его маленькая избалованная дочка.
Я помню, как забивали гроб, а я стояла в первом ряду и ждала, что дурной сон вот-вот закончится, что отец откроет глаза и поднимется. Но вот гроб уже опускают, и мы совершаем дурацкий ритуал – сыплем горстки земли на самое близкое и родное, что у нас есть. Даже тогда никто не взял меня за руку.
После возложения венков и цветов, в полной тишине Ян берет меня на руки и несет в машину. Я обхватываю его шею руками и снова смотрю вверх, осеннее солнце, яркое и беспощадное, жжёт мои глаза, но слёз по-прежнему нет.
– Ян, что случилось с папой? – сухо спрашиваю я детским тонким голоском.
