– Я в курсе. Так что ты хочешь? Чтобы он не вышел?
– Это не я хочу. Это весь город хочет. И город готов даже некоторые убытки понести, только бы избавиться от такого гаденыша…
– Во как. Это-то понятно…
«Понятно тебе, сучара ментовская, – с неожиданной злостью подумал Михалыч. – Тварь продажная. Понятно ему, понимаешь… Привык, сука, бабки получать за то, что дружков своих обманывает и предает, паскуда…»
Он улыбнулся и продолжил:
– Да, готов город заплатить. Ведь в камере всякое может случиться. Сам знаешь. Заболеет человек или ударится ненароком… Упадет, понимаешь, сверху ночью, головой…
– Да ладно, не гони, понял все, понял.
Столыпин закурил и, прищурив глаза, посмотрел на старика. Дожили. Михалыч уже заказное убийство в городе организовать не может… Вернее, может, но такую фигуру, как Крепкий, пойди, замочи… Это не директор банка, который на работу ездит одним и тем же путем, которого вычислить можно за неделю хорошего наблюдения, все по метрам рассчитать, оружие подобрать и шлепнуть, как в тире. И живет этот Крепкий – то в одном месте, то в другом, то в третьем… Мотается по городу на разных машинах, обедает где попало, охрана дома всегда на лестнице дежурит. В парадняке не прищучишь… Да и статус у него – мама, не горюй. Не всякий возьмется. У него ребятки отмороженные, за шефа на части порвут.
– Не знаю, Михалыч, что тебе и сказать-то…
Михалыч усмехнулся. Фамильярность обращения говорила о том, что наконец-то пробрало Столыпина, серьезно задумался о проблеме.
– Понимаешь, очень уж он лакомый кусочек. Для многих. На него можно ведь любому слежаку столько списать. Столько навешать. И дело крутить можно бесконечно. Это же клад. Сам в руки пришел, с ним работать и работать, сказка просто…
– Ага. И адвокатам тоже… Заработок на годы вперед обеспечен. И обслуге тюремной. Я понимаю. А если сумма будет такая, что и их интерес покроет?
– Большая сумма нужна, Михалыч.
«Он еще указывать мне будет, сучара…»
– Договоримся, Игорек. Договоримся. Сумма большая, да ведь и мы с тобой люди не маленькие, так?
– Так-то так… А шобла его? Что с ней будет?
– Шоблу я на себя беру, – тихо сказал Михалыч. – Этот вопрос тебя пусть не волнует. Я ведь тоже, Игорь, не такой ветхий, как тебе, может быть, кажется. Тряхну стариной.
– Ну тогда договорились, – кивнул головой Столыпин.
– Как же это – договорились? – удивленно поднял брови Михалыч. – Еще ни до чего не договорились. Вот, возьми-ка, – он вынул из кармана пиджака небольшой бумажный сверток. – Тебе же понадобятся деньги на предварительные расходы? Вот, это тебе чисто на расходы, – повторил он, подчеркивая свою мысль. – А гонорар – посчитаем. Сядем спокойно, прикинем… Чтобы не обидеть никого… Дело важное, торопиться не следует… Но и тянуть нельзя, – закончил он резко. – Понял меня?
– Понял, – смущенно ответил Столыпин. – Все будет нормально, все сделаем. Как всегда. Ведь претензий не было пока что?
– Пока что не было.
Из голоса Михалыча исчезло старческое дребезжание и этакие всепрощенческие, дедовские нотки. Злым стал его голос, жестким, с металлическим призвуком.
– Я отвечаю, – еще раз сказал Столыпин. – Я отвечаю…
Когда он уехал, Михалыч легко поднялся из-за стола, прошел на второй этаж в кабинет и сел за письменный стол, украшенный несколькими телефонными аппаратами, компьютером и сканером. Именно – украшенный, ибо компьютером, факсом и многочисленными, сложными аппаратами с памятью, автодозвоном и прочими штучками Михалыч никогда не пользовался, и достались они ему в наследство от администратора Кривого Саши – господина Брянцева. Ни Михалыч, ни прежний хозяин дачи, Клементьев, не умели пользоваться этими новомодными хитроумными машинами.
– Наполеон прекрасно без компьютера обходился, – говорил Клементьев в свое время. – И Сталин. И Гитлер, если уж на то пошло…
Михалыч придерживался того же мнения. Он постучал пальцами по клавишам и поднес трубку к уху.
– Артур? Ну чего вы там? Готовы? Ну валяйте, ребятки, с Богом…
Он положил трубку, встал и пошел вниз. Спустившись на первый этаж, Михалыч свернул в кухню и, открыв почти незаметную дверь, словно прорезанную в ровной, обшитой вагонкой стене и совершенно сливающуюся с ней, пошаркал по темной узенькой лесенке, ведущей в подвал, соединяющийся с подземным гаражом.
В принципе это было что-то вроде бомбоубежища – все двери и ворота, ведущие сюда из дома и из наземного гаража, можно было задраить изнутри так, что только мощная взрывчатка, заложенная с расчетом на узконаправленный взрыв, могла открыть проход в подвал.
Сейчас путь, ведущий сюда из кухни, был свободен. Михалыч вошел в полуосвещенный несколькими лампами дневного света зальчик, почти пустой, за исключением нескольких борцовских матов и боксерских груш, висящих возле стены, свернул в узкий, в отличие от зала, ярко освещенный и длинный коридор.
– Пацаны! – крикнул он. – Вы здесь?
– Кхм-кхм, – услышал он за спиной и, с трудом сдержавшись, чтобы не вздрогнуть, обернулся.
– Даня, привет, дорогой! – растянув губы в улыбку, сказал Михалыч. – Как сам?
