«Я забыл, куда еду и зачем, — подумал он, любуясь зеленым сиянием ночной улицы. — Я долго ждал чего-то необыкновенного, что должно непременно со мной случиться, и слишком заждался: рядовую майскую ночь принимаю за чудо. А случилось-то не со мной и не чудо — случилось несчастье. Вот куда и зачем я еду».
И сразу погасло сияние: оставив позади последние городские огни, выскочили на трассу. Шофер включил дальний свет.
— Где-то поблизости, — сказал Кручинин. — На пятнадцатом километре.
Справа открылась лесистая ложбина, люди у дороги, мотоциклы ГАИ.
Один мотоцикл стоял накренясь у обрыва и светил фарой куда-то вниз. «Скорая помощь» разворачивалась на обочине; развернувшись, ослепила выскочивших из «Волги», покатила в сторону города. Все еще жмурясь, Кручинин выслушал доклад автоинспектора.
Потом спускались по склону — туда, где лежала разбитая машина; полагалось бы проявить мужскую галантность, но он не решился, промедлил, — Жанна сама сбежала вниз — по кочкам, по рытвинам — и только внизу включила свой фонарик.
Пассажира, живого, увезли, а шофер погиб. Разорвало покрышку переднего колеса: резина старая, изношенная, совсем без протектора. «На лысых скатах ездют, — сказал старшина, — а еще хочут жить».
Шофер уже ничего не хотел. В последний раз его фотографировали. Сняли переднее колесо, положили в багажник «Волги», старшина поставил запаску. Двигатель поврежден, придется отбуксировать. За долгой писаниной не заметили, как рассвело. Фонарика не потребовалось, когда Кручинин давал протокол на подпись.
Еще прибыла «Волга» — тоже милицейская, из ГАИ, и так получилось, что двое сели в ту «Волгу», а двое — в эту, разделились. С чего бы им разделяться? — но так уж вышло, и ехать вроде посвободнее, и та машина ушла вперед, а эта чуть задержалась. Никто такого подстроить не мог: двое уехали, а двое дожидались, пока водитель протрет ветровое стекло, — мокро было, роса. Та машина была уже далеко, на шоссе, а в эту только усаживались.
— Посмотрите, какой страшный контраст, — сказала Жанна. — Майское утро, куст сирени, спетые гроздья, аромат и эта нелепая смерть! Он сам виноват, но такая жестокая расплата! Наш ровесник!
— Поехали, — сказал Кручинин.
Он был в смятении. Он и не подозревал прежде, что у Константина Федоровича такая красивая дочь. Он глядел прямо перед собой в шоферское зеркальце, стараясь увидеть ее, сидящую рядом. Он видел водителя, его нахмуренный лоб и глаз, то прищуренный, то косящий, а ее не видел.
— Это моя профессия, — сказала она. — И ваша тоже. Отчасти. Но там… — показала она на ветровое стекло, — у меня уже выработался стойкий иммунитет, а когда мне приходится изредка бывать свидетелем этого, у меня сжимается сердце.
И у него сжималось сердце, но не оттого. «Я слишком засушил себя, — захотелось ему сказать. — Я засушил себя планами, графиками, протоколами, постановлениями, всей этой нескончаемой текучкой, без которой себя не мыслю. Мне нужно встряхнуться. Нужен тайм-аут. Я понимаю, что всякая смерть нелепа, если она бессмысленна, и бессмысленна, если нелепа. Впрочем, это одно и то же. Я не могу сейчас думать о смерти, потому что я жесткий, меня не так-то просто разжалобить. Я привычный ко всему и хочу думать о жизни. Я думаю, что эта ночь, которая принесла кому-то смерть, могла бы принести мне новую жизнь».
— Да, — сказал он, — тяжелый случай.
Она глядела в окошко. Волосы у нее на затылке были золотисты и слегка курчавились, а выше — отливали нежной бронзой. Нет, она не красилась, это рассвет ее красил. Уже совсем посветлело.
Наш ровесник. Ровесник остался там, за ним приедут. Он еще побывает на вашем, Жанна, страшном столе. Или на столе кого-нибудь из ваших коллег. Врачи и юристы должны быть немного циниками, а то у них постоянно будет сжиматься сердце. Не нужно думать о смерти, когда вся жизнь впереди. И не нужно молчать: нам не скоро еще случится поговорить.
— Ранний рассвет, — сказал он.
— Еще бы! — посмотрела она в окошко. — Весна!
А у него все сжималось сердце и сжималось: утро будет уже без нее.
И день. И вечер. И вообще вся жизнь. Он это предчувствовал еще тогда, в мае: вся жизнь. Без нее. Он слишком был засушен, чтобы чувствовать иначе.
Но он почувствовал еще и другое: на Гоголевскую потянуло, туда. Там — институт, который он кончал. Туда приходилось захаживать, консультироваться: они в следотделе держали с институтом связь.
Но то он ходил по делу и даже не пытался предаваться воспоминаниям. Он считал это лишним: юность прошла, возврата нет. А мысленно возвращаться — пустое занятие. Оно размагничивает, а не дает зарядку.
И вот он все-таки вернулся — мысленно. Он вдруг подумал, что там, в институте, что-то принадлежащее ему все же осталось. Надо сходить поглядеть: как оно там. И заодно поглядеть на себя.
— Ваша фамилия Кручинин? — спросила Жанка. — Я не ослышалась?
— Так точно, — ответил он. — А что?
— Нет, ничего, — отвернулась она к окошку. — Папа про вас рассказывал.
