Если потерпевший шел со двора, а Подгородецкий нажимал кнопку звонка, то это было так. Я, конечно, кнопку не нажимаю, но все проделываю в точности, как оно могло быть. Площадка просторная — нос к носу не столкнешься. И я бы на месте Подгородецкого не заметил, что потерпевший ранен. Дружинники и те не сразу заметили.
Притом нельзя отбрасывать и такой вероятности: ранен он был позже и, значит, заходил еще куда-то. С восьми до без четверти девять — сорок пять минут. Возможно ли, чтобы он пролежал на улице столько времени? Анестезирующее действие алкоголя… Опять обращаться к Жанне?
Две недели прошло — и дело не сдвинулось с мертвой точки, и жизнь моя не стала яснее. Гоню эти мысли прочь, выхожу во двор. Снегу-то!
Одна-единственная тропинка протоптана — от этого дома и до общежития. Вот тебе и раз! Значит, ходят?
Девушка, в брючках и свитере, расчищает лопатой тропинку.
Подхожу, спрашиваю:
— Вы из общежития?
— Нет, — говорит. — Из домоуправления.
Это, оказывается, современный вариант молодой начинающей дворничихи, которая по вечерам учится в техникуме, а по утрам орудует лопатой и метлой. Летом — раздолье, а вот зимой, в заносы… Когда я учился, мне тоже приходилось кое-что совмещать. Я сочувствую девушке, — это само собой. Но я еще и уважаю ее.
У Бурлаки вышло бы попроще, понатуральней, — отбираю у нее лопату, навязываюсь в помощники. Она, должно быть, слабенькая для такой работы и, на мою удачу, простодушна, доверчива: другая бы, пожалуй, подумала, что пристаю.
Нет, стоит, топочет ножками в ботиках, ревниво следит за моими движениями:
— Ну, хватит… Ну, отдохнула…
— В общежитие отсюда можно пройти? — спрашиваю.
— Обязательно, — отвечает она. — Все, которые на «Сельмаги», так и идут — через второй подъезд. Ближе до завода.
Мы же не слепые-то были тогда с Бурлакой: дверь заколочена досками; значит, открыли?
— Она всегда открытая, — удивляет меня девушка. — Я четвертый месяц работаю, и постоянно «Сельмаш» через нас проходит.
— А временно не закрывали?
— Было. На сутки. Штукатурка у них в общежитии над крыльцом обвалилась. Ремонт.
Некому нас с Бурлакой бить.
У коменданта получаю заверенную копию наряда стройконторы: ремонт производился такого-то числа декабря месяца прошлого года, то есть как раз в тот день, когда мы с Бурлакой выезжали на осмотр.
Отпустив очередного клиента, Тамара Подгородецкая, причесанная и подмазанная по последней моде, нехотя, не оборачиваясь, осведомилась, есть ли следующий, а следующим был я, подгадал к самому концу — под занавес. Некоторые уже сворачивали свои орудия производства. Не глядя на меня, она достала из тумбочки простынку и салфетку, мы увидели друг друга в зеркале. А где аплодисменты? Где фанфары? Она сама приглашала меня воспользоваться услугами этого заведения на Краснознаменной, а встретила, будто я очередной клиент. «Как будем стричься?» — «Вот это прием!» — упрекнул я ее. «Какой прием, товарищ Мосьяков, какой прием?» — проговорила она торопливо, безо всякого выражения. В зеркале мне видна была ее смазливая мордашка, переменившаяся, впрочем, к худшему, как меняется наружность хорошенькой актриски, когда она выходит на сцену в грубом гриме. «Зря ты мажешься, — сказал я. — Тебе без косметики лучше». — «Сверху снимать будем?» — спросила она. Я попытался поймать ее взгляд в зеркале, но глаза у нее были неуловимые, незрячие, холодные, как это зеркало. У себя дома она относилась ко мне с почтением, с робостью, а тут, в парикмахерской, — никак. Даже мне не под силу было ее разговорить.
Когда она вышла, одетая, с чемоданчиком, я спросил, косясь на чемоданчик:
— Орудия производства? — Угадал-таки. — Напарнице не доверяешь?
— Какие орудия? — возмутилась она. — У нас фармазонщиков нет! Какие орудия? — И добавила гаснущим голосом: — Генка заросший: электробритва барахлит. Поброю.
— Ну, тогда поехали! — взял я ее под руку.
Она не удивилась нисколько:
— Ехать-то на чем?
— На своих двоих, — сказал я. — Провожу.
Она постояла, подумала, сказала равнодушно:
— Провожайте.
— Вот-вот очередь подойдет, будет у меня драндулет, покатаю, — пообещал я.
— Своих жен катайте, — сказала она.
— Чужих интереснее, — поддержал я содержательный разговор. — Буду за тобой заезжать.
— На том свете, — буркнула она.
Это было в высшей степени остроумно.
Запоздалая мысль завести с ней шашни все еще не оставляла меня, а запоздалой была потому, что неистовый дух моей предприимчивой юности выветрился уже во мне, и мною двигали слабеющие силы инерции. Если я и катился, то в направлении, заданном Лешкой.
— Ты почему такая мрачная? — спросил я. — Поругалась на работе? Или дома?
— А не ваше дело, — сказала она. — Ваше дело — проводить. Провожайте. — И словно бы спохватилась: — А зачем? Зачем провожать, а?
— Песенка есть, — сказал я. — Парень девку прижимает, хочет познакомиться.
Она не улыбнулась и не рассердилась на меня, а только сказала угрюмо:
— Запоздали вы. Ушел поезд. Таких, как вы, мужьев жены в доме ждут.
