Нет, право же, к ней нужен особый подход, подумал я, приятного мало: невропатка, но я, конечно, не отстану от нее, пока не раскроется полностью. И право же, товарищ Мосьяков достоин похвалы, подумал я: свяжись с такой невропаткой по глупости — не отвяжешься. Приятного мало. Достоин похвалы, что не связался.
Мне было жаль ее к тому же: рубец, рубец… А у кого их нету, рубцов-то? Может, смогу быть чем-то полезен?
А мы между тем уже и пришли. Девушка со мной поздоровалась — из домоуправления, кажется; меня на этой улице знали: район моего дежурства с дружиной. Девушку эту устраивал я в вечерний техникум. И подобрали мы раненого тут невдалеке.
Тамара глянула на меня подозрительно:
— Что это вы… с нашей Анютой? Тоже песенки поете?
— Пою, да не каждой, — сказал я. — По особому выбору. Ну что ж, страдалица, прощай. Надеюсь, самочувствие исправится. И пусть всегда будет солнце.
Она то ожесточалась, то добрела.
— А разве не зайдете?
Почему бы не зайти, когда зовут?
— Какая там позднота! — капризно проговорила она. — Да вы зайдите. Генка не ревнивый. Да вы зайдите, убедитесь. На пару минут. Чтобы не зявкали всякие, будто у меня — не как у людей… Да вы зайдите.
Когда поднимались по лестнице, я спросил:
— И тот, ваш, тоже бывал тут?
— Умер он, — без вздоха, без всякого сожаления ответила она, скользя рукой по перилам.
Отворил нам Геннадий, в трусах и майке, смутился, увидев меня, побежал за штанами.
Пол в комнате был недавно натерт: блестел зеркально, и пахло мастикой. Радио надрывалось вовсю, на что прелестное дитя Подгородецких, раскинувшись в своей кроватке, отвечало сонным посапыванием. Вовка простужен, подумал я озабоченно, и надо со всей решительностью пресечь его злостные попытки усыпить общественное мнение и вырваться на оперативный простор посленовогодних увеселений. Шла первая неделя января, и повсюду сверкали елочными огнями детские утренники. Я был покладистым мужем, но суровым отцом. Покладистость давалась мне легко, суровость — ценой волевых усилий. К сожалению, моим воспитательным акциям Вовка предпочитал бабину дидактику, требующую от него лишь взаимопонимания, а не практических выводов. Что касается Линки, то последнее полугодие было всецело посвящено ею своему КБ.
Прыгая на одной ноге, Геннадий натянул штаны, подмигнул мне весело.
— Томка! Чем будем гостя угощать?
Она понесла свой чемоданчик в туалетную, поставила там, отозвалась оттуда сердито:
— А ты, вижу, брит! Даром инструмент тягала.
Он был брит, резв, оживленно-радушен, стал стаскивать с меня пальто, но, удостоверившись в тщетности своих попыток, досадливо махнул рукой, пододвинул мне стул, схватил с подоконника электробритву, снял металлический колпачок, похвастался перед женой:
— Кто ищет, тот найдет! Вон аж куда закатилось, скотина, я его веником вымел.
— Уж думала: заросший пойдешь. Ну, был?
— Был, — кивнул Геннадий весело. — По этому поводу не вредно бы…
— А я, — поежилась Тамара, — весь день как на иголках.
— Ну, это твои подробности! — самодовольно ухмыльнулся Геннадий. — К следователю вызывали, — объяснил он мне, любуясь находкой. — А Томка у меня немного того… с приветом! Милиции боится, милицией пацаненка пужает, — кивнул он на спящего сына. — А милиция сегодняшний день не та, что была. Сегодняшний день…
— И меня пужала, — вставил я.
— Честно?.. Сегодняшний день милиция сильна. Культура! Рост! Работают, черти, над собой, повышают уровень!
— Вызывали зачем? — спросил я. — Или военная тайна?
Мы бестолково топтались на пороге, половичок был постлан у дверей, и я с него — ни шагу, чтобы не наследить, а Тамара — в шлепанцах уже, в домашнем халатике — вышла из туалетной.
— От Мосьякова военной тайны быть не может! — осклабился Геннадий. Он именно осклабился — другого слова подобрать я не сумел бы — и, будто муху согнавши, хлопнул себя ладонью по лбу — Так мы ж как раз об этом и речь вели. За стопкой. Припоминаешь? Порезан был один чудак на нашей улице, бухарик, насмерть, а мне когда карточку показали, гляжу: личность-то где-то встречалась. Еще гляжу… — приставил Геннадий к глазам воображаемый бинокль, — ни более ни менее — тот самый, который в подъезде мне попался, девятнадцатого это было, непосредственно в восемь часов. Ну вот и вызвали меня как свидетеля, в чем, конечно, и расписываюсь. Росписей понаставил штук пять.
— И все? — мрачно спросила Тамара. — Отпустили?
Личико ее, остренькое, с подведенными глазками, то мрачнело, то прояснялось.
— Велели: беги до дому за бельишком, — рассмеялся Геннадий. — И сразу — назад.
— Я тебя умоляю! — капризно повела она плечом.
Мне, видимо, скрывать от них свое участие в этом происшествии не было резона.
— Так и меня ж вызывали, — сказал я.
— А тебя за что? — спросил Геннадий недоверчиво.
— За то, что в машину его грузил.
Мой сумрачный юмор воспринят супругами не был: их слишком поразило совпадение. На их же улице, в тот же вечер! По-видимому, и про дружину я мог бы сказать им, но они расспрашивать не стали.
— Честно? — только и воскликнул Геннадий, раскинув руки, словно бы собирался заключить меня в объятия.
