Так. Откуда она звонит? У них же к телефону не пробьешься. Не из морга? Из облздравотдела? В ожидании и тоже в одиночестве? Тогда и я ее прощаю. Медицине без молитв не обойтись.
— К вопросу о щепетильности… — набираюсь храбрости. — Мне что-то неловко перед вами за тот… как бы сказать… эпизод. На балконе. Не знаю, может быть, это тоже болезненная щепетильность или… несовременность, архаика, что ли, но вот, понимаете, такое ощущение…
Она отвечает не сразу:
— Я тоже, Боря, не современная, как вам известно… Тем не менее… Уверяю вас, это пустяки. Ну, все! — торопливо прибавляет она. — Извините.
Значит, и ей неловко. Ну, все! Я ее извинил, и она меня извинила, и хватит об этом.
Спускаюсь в наш управленческий буфет. Столовая, куда мы ходим обычно, тоже недалеко, но время не ждет: перекушу на скорую руку.
Ассортимент невелик: яичница, колбаса, кильки, кефир, компот из сухофруктов. Беру себе яичницу и кефир, усаживаюсь. После трех у меня допросы, надо еще кое-что продумать.
Но появляется Аля.
Как только она появляется, характерное жжение где-то в области коронарных сосудов заставляет меня напрячься и съежиться. Опускаю глаза, занимаюсь усердно яичницей.
Подходит.
— У тебя не занято?
У меня не занято, она достает из сумки кошелек, швыряет сумку на стол, идет к буфетной стойке, где весь ассортимент красуется на виду. Буфетчица оправдывается перед ней: поехали за продуктами. Сразу шумно стало, когда она появилась. Украдкой слежу: в сапожках, которые модны до сих пор, в пушистой шапочке, гармонирующей по цвету с костюмом, и все это выдержано в излюбленных ее тонах — от темно-розового до темно-красного. Надо полагать, была у парикмахера, бережет прическу, шапочки не снимает, и вообще стала франтить, как в первый день, когда представлялась Константину Федоровичу. Кого-то покоряет. А я занят яичницей — пришел перекусить на скорую руку. Жжение — меньше, но опускаю глаза, тороплюсь, ем кое-как.
Она возвращается с кефиром — только и всего.
— Диета, — объясняет. — Полнею. — И, не церемонясь нисколько, показывает на себе, где и что у нее выше нормы. — Жратва!
Проделывает она это быстрым, скользящим и вовсе не демонстративным жестом, но я, пожалуй, шокирован, а ей хоть бы что.
— Не ори, Шабанова, — говорю. — Мы не в лесу.
Она присаживается, чокается со мной своим кефиром.
— Это ты, Боб, сказал точно. Как тот па экзамене, глухой, который, помнишь, был у нас по административному праву: «Не кричите, Шабанова, я не глухой».
— Не помню такого.
— Как? Не помнишь? По админправу!
Явление второе: Бурлака. Снимает пальто, шляпу, вешает на вешалку, окидывает всех сидящих за столиками своим орлиным взором и устремляется к буфетной стойке, не преминув хохотнуть на ходу:
— Приветствую следственные органы в нашем родном безалкогольном шалмане! — Грозит кулаком буфетчице: — А где цыплята табака? А где?
Аля не торопится, греет в ладонях стакан с кефиром, — из холодильника.
— Неунывающий Бурлака!
Зато я тороплюсь, доедаю, допиваю.
— А чего ему унывать? Выдает на-гора внеплановую руду, а плавка-то на нашей шее.
Ему все видно оттуда, и видно, что я тороплюсь.
— Айн момент! — кивает мне.
На подносе у него полный ассортимент: кильки, колбаса, компот и хлеба с полкило. А яичница жарится.
— Алевтина Сергеевна! — замечает он строго. — В процессе принятия пищи положено снимать головной убор.
— Идите-ка вы, Леша, знаете куда…
— А я только оттуда… Вам привет… Слушай сюда, — манит он меня пальцем и, уплетая колбасу вперемежку с кильками, начинает рассказывать.
Общежитие «Сельмаша», Кузьминична, Дмитрий Афанасьевич Ярый, отсидел за кражу и хулиганство, но это было три года назад. Характеристики на заводе положительные.
— Ох эти характеристики! — вздыхает Аля. — Сколько раз они вводили в заблуждение!
— А я с людьми беседовал, — хмурится Бурлака. — Из райотдела — прямо на завод. Всего, если подсчитать, за пять часов целую автобиографию перелистал, пласты поднял!
— Видишь, Боб, — говорит Аля, — ты прав насчет руды.
Да если бы руда, а то ведь пока еще — пустая порода, неизвестно что. Чувствую, что и Бурлака настроен далеко не радужно, а это для него редкость.
— Ну, как твой нюх? — спрашиваю. — Что-нибудь подсказывает?
Неопределенная гримаса на лице. А между тем все сходится: и место происшествия, и дата, и время. Но трое соседей по комнате отсутствовали — как по заказу. Непосредственных очевидцев нет. Будь это даже руда, удастся ли из нее что-нибудь выплавить? Впрочем, за пять часов пласты не поднимают. Мы возимся с этим полмесяца, а Бурлака вздумал внести ясность за полдня. Единственная свидетельница, да и то косвенная, — Кузьминична. Валя Иванова, Шура Петрова и Таня Сидорова строили свои умозаключения с ее слов.
— Будешь действовать процессуально? — спрашивает Бурлака.
