— Рекомендую тебе поторопиться, — порылась еще в одной. — Пока не отзвучали позывные. К этой волне уже пристраиваются. И ты это знаешь.
— Свои аллегории оставь при себе! — вспылил я, но деньги, которые она отыскала-таки, взял.
Мне все противно стало: и деньги эти, и дешевые аллегории, и Геннадий, вздумавший вдруг ломаться.
— У тебя самого кризис, — встал он, пошел к дверям. — Не вижу, что ли? Девальвация, банкротство! Э, нет, Мосьяков, боксом не осилишь! — Повеселел. — Разживусь! Зарплата скоро, а там — законтрактуемся, подъемные получим. Где наша не пропадала.
Мне так и не удалось всучить ему эту десятку. Зачем же, спрашивается, приходил?
Я отнес ее Линке, молча положил на стол, а она убрала, запихнула в сумку — тоже молча. Ну вас всех к чертям собачьим, подумал я, пойду будить Вовку, пора уже, вот моя жизнь, вот моя отрада, а остальное — дребедень.
С домушниками тоже не слава богу. Кто бы мог предположить, что расследование так затянется! Ящерицу, говорят, ухватишь за хвост, а она ускользнет без хвоста. Так и тут. Я охочусь за ящерицами, а не за хвостами. Хвостов у меня сколько душе угодно. Как бы ни подстегивали сроки, но обязан докопаться до корешков. Не докопаюсь — грош мне цена, хотя и похвалят, что в срок управился. Хвосты, хвосты. Один за другой цепляются, много их. А такое было с виду — Бурлака сказал бы — копеечное дельце.
У него память на лица, у меня на бумажки. Вспоминаю писульку одну, перехваченную полгода назад в следственном изоляторе. А тут — заявление на имя начальника райотдела. Жалоба. Незаконно якобы оштрафовали. По-моему, тот же почерк.
Писулька, помнится, в суде не фигурировала, подшита в папке наблюдательного производства. Обеденное время — не на замке ли наша канцелярия? Нет, не на замке.
За барьером — Аля с машинистками, а секретарша примеряет сапожки. Кому-то не впору, кто-то перепродает. «Я тебе говорю: бери! — горячится Аля. — По ноге. У меня нога полная, и то взяла бы!» — «А я вот на вас ОБХСС нашлю!» — «Боб, закрой двери с той стороны!» Чудеса! Когда-то я забежал к ним в аудиторию, а она с девчатами тоже что-то намеряла и приказала мне: «Боб, закрой двери с той стороны!»
Примерка прервана, нужная мне папка НП разыскана; облокотившись на барьер, листаю ее, нахожу: «Урки, над вами сидит мой подельник Стиляга, передайте: иду паровозом на всех допросах, Сенной переулок отшиваю, нехай и он отошьет, передайте по трубке, если не сможете передать мою ксиву, которую прилагаю».
По-моему, тот же почерк. Но это скажет криминалист. Облокотясь на барьер, размышляю: стоит ли связывать себя экспертизой? Затяжная процедура. И все-таки стоит!
Примерка окончена, Аля выходит из-за барьера, заглядывает в раскрытую папку, а для удобства кладет руку мне на плечо.
Это у нее получается непреднамеренно, по-дружески, никто не видит в этом ничего предосудительного — ни секретарша, ни машинистка, а я испытываю острейшее чувство блаженной неловкости, мне страшно выдать себя, и пошевелиться, и показаться смешным. Какая-нибудь ответная шутливая вольность выручила бы меня. Не способен.
— Иду паровозом! — напевает Аля. — Иду паровозом… — И убирает руку. — Девочки, пошли обедать. Боб, принимаем тебя в компанию при условии…
Какие там условия! У меня допросы расписаны, как сеансы в кино. Уже, наверно, дожидается Ярый.
В институте, начиная с третьего курса, было так: увижу ее — не зря день прожит. Утро — это надежды, вечер — подведение итогов. Итоги бывали разные: и зря день прожит, и не зря. Так и теперь. Что со мной? Откуда такое мерило? Зря, не зря… Подкрадывается прежнее, подползает. Спасибо еще, работаю как черт — назло, вопреки и невзирая… Увижу — хорошо работается, не увижу — похуже. А сам же вытурил ее из своей резиденции! До сих пор я был вполне созревшей личностью, устоявшейся, постоянной. А теперь на глазах у самого себя меняюсь. Как будто юношество вернулось. Постой, говорю себе, а с Жанной было как? Иначе? Не могу думать о Жанне, не хочу, неинтересно, пусто, неприятно. Просто не звоню ей, не показываюсь, исчез, растворился в пространстве. Трудно было растворяться, а теперь легко. Благородство, быть или не быть, объясняться или не объясняться — все это побоку. Чудесное и вместе с тем постыдное превращение.
Ярый ждет.
— Извините… — взглядываю на часы. — На моих ровно половина. — Здороваюсь с ним, отпираю дверь. — Прошу.
