Три сильнейших вождя скифов и фракийцев, Садук, Гермон и Боргес не желали слышать ни о чём, кроме золота и добычи.
— Вы и так разграбили всю Аттику, — с раздражением заметила Элевтера. — Вам этого мало?
— Мало, — в один голос заявили вожди.
— Чего же вы добиваетесь? — спросила Элевтера, уже и так обещавшая союзникам половину сокровищ Акрополя.
— Рабов, — ответил Боргес. — Мужчин мы перебьём, а женщин и детей хотим увести с собой.
— Они будут твоими, — пообещала царица. — Но взамен ты должен поклясться в том, что, пока крепость не пала, ты будешь воевать не сам по себе, но выполняя мои приказы.
Боргес, со своей стороны, потребовал отдать ему всех пленных, захваченных сегодня. Он всегда старался выторговать как можно больше, и заставить его умерить свои требования могла лишь сила.
— Вот победим, тогда ты и будешь распоряжаться пленными, — возразила Элевтера, — а сейчас мы заинтересованы в том, чтобы вернуть их всех на холм. Захватишь новых — я и тех отправлю туда же, ибо все они представляют собой лишние рты, которые Тесею придётся кормить, и смятенные души, со страхом в которых ему придётся бороться. Но не умри от жадности, Боргес: с падением крепости ты получишь всё, чего желаешь.
Ближе к рассвету, когда совещание закончилось и все разошлись, я воспользовалась тем, что мы остались наедине, и подошла к Элевтере.
— Ну, что у тебя за жалоба? — спросила она.
Меня её тон обидел, и моя подруга это заметила.
— Прости, Селена. Видишь, до чего доводит это проклятое политиканство!
Вместе мы направились к выходу из шатра, и она стала расспрашивать меня о состоянии и боевом духе нашего войска.
За целое войско я судить не бралась, но выложила Элевтере всё, о чём догадывалась по себе и девам из своего маленького отряда. Больше всего их раздражала непривычная, чуждая степным всадницам манера ведения боевых действий и страшные потери — даже не среди боевых подруг, а среди лошадей. Массовая гибель этих благородных животных подействовала на нас угнетающе, особенно когда после боя нам пришлось добивать мучившихся с переломанными ногами и хребтами.
Я честно доложила Элевтере, что, предавая земле любимых коней, многие сёстры скорбели даже сильнее, чем если бы хоронили подруг по оружию.
Элевтера отнеслась к этому с полным пониманием.
— Смерть воительницы в бою вызывает скорбь, но тем не менее это прекраснейшая из возможных смертей. Идущие на войну знают, что могут быть убиты. Однако это не относится к лошадям. Что может быть печальнее, чем насыпать курганы над могилами невинно убиенных? Нам кажется, будто нет любви выше той, какую испытываем мы к ним, однако и наша любовь — ничто в сравнении с той, какой они одаряют нас в ответ. Десятикратно воздают они за нашу привязанность. Они отдают себя целиком и, даже когда разрываются их сердца, стремятся лишь к тому, чтобы отдать ещё больше.
Командующая умолкла, и я почувствовала, как она сжала мою руку. Мы обнялись. В этот миг она снова стала подругой моей юности, любовь к которой захлестнула моё сердце.
— Ты останешься со мной, Селена?
Она хотела, чтобы я оставила свою «ветку» и перешла в отряд её личной стражи.
— Мне нужно, чтобы рядом со мной находился человек, который любит меня, — пояснила Элевтера. — Я не могу выдерживать это бремя в одиночку.
Конечно, я согласилась.
Мы продолжили путь и поднялись на холм Пникс, откуда были видны позиции афинян. Там я рассказала ей о стычке, которая вышла у меня с сестрой после церемонии Огненного Прощания с лошадьми, выбившей, надо признаться, всех нас из колеи.
— Я отдала Хрисе приказ, а она не просто отказалась его выполнить, но подвергла сомнению саму возможность того, чтобы кто-то из свободного народа отдавал приказы, а кто-то — повиновался. По её мнению, приказы как таковые не соответствуют «ритен анне», нашему исконному духу.
«Должна быть дисциплина», — настаивала я. «Раньше никто мною не командовал, и уж всяко трудно было представить, что младшая сестра будет мне указывать! — заявила она. — Назначение одних из нас командирами над другими — это “нетом”. Элевтера настолько ненавидит эллинов, что в своей ненависти сделалась такой же, как и они». Я налетела на сестру так, что нашим подругам пришлось нас разнимать, но потом вынуждена была признать, что она права. Приказы — это не «ритен анне». Не то, что было принято у нас испокон веку.
— Вот как? — гневно воскликнула Элевтера. — Значит, нашим воительницам не нравится получать приказы! Тем хуже для них, потому что я, если понадобится, буду вбивать мои распоряжения в их глотки.
Схватив за руку, она подтащила меня к гребню.
— Смотри вниз, Селена. Видишь — это лагерь стримонов, пять тысяч вооружённых людей. Там — траллы, семь с половиной тысяч. Ликийцы, фригийцы, дарданы, каппадокийцы, массагетские и тиссагетские конники, царские скифы, иссидоны, халибы, гагары, рифейские скифы с Кавказа и, наконец, Боргес с его головорезами с Железных гор. Сколько их всего? Сорок тысяч? Шестьдесят? Сегодня ночью ты была в шатре и сама видела, что Боргес готов сожрать нас живьём. Один миг слабости — и он бы это сделал.
