— Где же ты блуждаешь, мой огнегривый Бог?Слышишь ли — я пою…песню семи ветрамГде тебе нынче дом? Песням каких дорог,Отдал ты жизнь свою— Где тебе нынче храм?Нам ли не по плечу…ярким огнём гореть?Слышишь…? Я тебе пою…Хочешь, я прилечу милый мой на заре…Белой голубкой… белой голубкойВерно судила мать — «Не миновать беды! Не миновать разлук!Больно же он спесив! Больно уж ты горда!Меч рукоять сжимать до онеменья рук…Вечный его мотив — вечная вам беда!»Нам ли не по плечу, полным огнём гореть?…Слышишь ли? Я тебе пою…Хочешь, я прилечу. милый мой, на заре…Белой голубкой. белой голубкой…Где же блуждаешь ты, мой огнегривый зверьГде тебе нынче храм — степь ли дорог иль лес?Мне без тебя — пустырь! Выгорел гнев, поверь!Спит моя гордость там, где ты оставил спесь…Ну, нам ли не по плечу… ровным огнём гореть…?Слышишь? Я тебе пою!..Хочешь я прилечу, милый мой, на заре…Белой голубкой…Белой голубкой[1]Медленно вступала в свои права госпожа ночь. С последним утихающим аккордом, собравшийся народ вокруг Айрис пришёл в некоторое движение. Все ещё молчали, будто боясь отпустить то прекрасное, что распустилось цветком, где то глубоко внутри их. Нарушил молчание молодой человек, объявивший о продолжении маленького праздника в честь сирры Айрис, и призвал поднять всем глаза к небесам. Раздался гул и потемневшее небо окрасилось россыпью ярких огней. И вновь раздался гул, и в небо вновь устремились брызги фейерверка, распадаясь и расцветая разными цветами. Собравшиеся друзья Айрис смотрели счастливыми глазами взрослых людей на продолжающееся яркое чудо этого удивительного вечера. Айрис было грустно. Она понимала — этого больше не будет… Завтра всё изменится в её жизни.
