Чтобы не позволить Мишелю пуститься в нескончаемые разглагольствования, я положила руку ему на плечо, призывая меня выслушать:
– Я в фигуральном смысле. На самом деле я отправляюсь на поиски ее прошлого.
– Зачем? Она его потеряла?
– Она с ним разминулась. Мы слишком мало знаем о ее молодости.
– Вероятно, это потому, что ей так хотелось. Не думаю, что будет правильно ее ослушаться.
– Мне ее недостает так же, как тебе, но я женщина, и мне необходимо знать, кем была моя мать, чтобы наконец стать взрослой или по меньшей мере понять, кто я такая.
– Ты моя сестра-близнец. При чем здесь Балтимор?
– Один человек назначил мне там встречу.
– Он был с ней знаком?
– Думаю, да.
– Ты сама знаешь, кто это?
– Нет, я понятия не имею.
И я рассказала Мишелю о письме, не раскрыв содержания: не хотелось его беспокоить. Его душевное равновесие – материя хрупкая. Пришлось кое-что сочинить. Искусство приукрашивать – неотъемлемая часть моей профессии.
– Итак, – проговорил он, подняв указательный палец, – ты собралась в далекий город на встречу с кем-то незнакомым, который, как ты утверждаешь, должен рассказать тебе нечто прежде неизвестное о нашей матери, и ты таким способом разберешься, кто ты есть… Мой психиатр часто мне говорит, что будет очень рада с тобой познакомиться.
Никак не привыкну к неповторимому юмору моего брата. Немного помолчав, он поднялся, сохраняя серьезный вид.
– Мама работала в Балтиморе, – сказал он и унес на кухню наши тарелки.
Я бросилась за ним. Он уже начал мыть посуду.
– Откуда ты знаешь?
– От нее. Она говорила мне, что провела там лучшие годы своей жизни.
– Очень мило по отношению к нам.
– Я тоже так сказал. Она оговорилась, что это было до нашего рождения.
– Умоляю, Мишель, расскажи мне все, чем с тобой поделилась мама!
– Она там в кого-то влюбилась, – послушно ответил он, протягивая мне кухонное полотенце. – Этого она мне не говорила, но в те редкие моменты, когда вспоминала этот город, выглядела несчастной. Поскольку она провела там лучшие годы своей жизни до нашего рождения, это было нелогично. Я сделал вывод, что она испытывала ностальгию. Во всех книгах, которые я читал, корень этого противоречия всегда кроется в любовной истории. Получается логично.
– Имени она не называла?
– Она никогда со мной об этом не говорила, если бы ты внимательно меня слушала, то тебе не пришлось бы задавать этого вопроса.
Мишель убрал посуду в буфет и снял фартук.
– Мне пора спать, иначе завтра я буду усталым, это помешает работе. Ничего не говори папе. Я поделился с тобой своим секретом, потому что ты тоже доверила мне свой. Это справедливо. Остальное – догадки, даже если у меня нет ни малейших сомнений, но в любом случае это причинит ему боль. Мужчине всегда больно узнать, что жена до него любила кого-то другого, тем более когда она держит это в тайне. В книгах чаще всего дело обстоит именно так, и я не думаю, чтобы у большинства писателей хватало воображения для таких преувеличений.
Он уже нервно подергивал головой, и я отказалась от дальнейших расспросов. Он зевнул, давая мне понять, что пора и честь знать. Я не стала упираться. Мишель пошел за моим пальто, не сразу с ним вернулся, а когда появился, показался мне умиротворенным. Помогая мне одеться, он спрашивал взглядом разрешения меня обнять. Я сама его обняла и нежно прижала к себе.
Я пообещала звонить ему из Балтимора и рассказывать о городе, а главное, о том, что сумею разузнать о маме. Это была бесстыдная ложь: у меня не было ни малейшего представления, как подступиться к этой задаче. Я возлагала все надежды на свидание со своим анонимным корреспондентом. Излишне объяснять, что надежды эти были очень зыбкими.
Утром следующего дня я позвонила папе и попросила оказать мне услугу: предупредить о моем отъезде Мэгги.
– Ни стыда ни совести! – прозвучало в ответ.
Если честно, моя трусость порой оказывается подспорьем. Я представила себе грустную улыбку папы. Ему тоже хотелось знать, куда я отправляюсь и надолго ли. У меня была привычка отвечать на эти вопросы перед каждым своим путешествием. Я сказала «целую» и попросила прощения за то, что не могу расцеловать его лично: мол, скоро вылет, а мне еще надо успеть заскочить в редакцию за билетом. Опять вранье. Авиабилеты давно уже стали электронными, как и почта. Но у меня не хватило бы духу выдержать его взгляд, снова изобретать отговорки, когда он поинтересуется причиной столь поспешного отъезда.
По пути в Хитроу я все-таки позвонила Мэгги и первым делом пригрозила, что сразу прерву разговор, если она вздумает хоть в чем-то меня упрекнуть; после этого я пообещала держать ее в курсе своих открытий.
Движение было, как всегда, напряженным. В нескольких километрах от аэропорта поток машин сгустился до предела, и я испугалась, что опоздаю на рейс. Счет шел уже на минуты.
Выскочив из такси, я бегом пересекла зал вылета, так же бегом преодолела эскалатор, упросила стоявших впереди пассажиров пропустить меня и встала перед стойкой регистрации в тот самый момент, когда рядом с номером моего рейса на табло замигала красная надпись «Конец посадки».
