Послезавтра в Стокгольм уходит поезд, и я смогу вернуться домой на следующий день. На всю поездку мне нужны только сутки. И я не собираюсь спрашивать разрешения у мам. Они никогда не позволили бы мне уехать. Но я не хочу, чтобы они беспокоились напрасно. Меня и так мучит совесть после того, что я вчера сказал Эмме.
Я закидываю белье в две стиральные машины, насыпаю порошок. Внезапно понимаю, что, скорее всего, стираю в последний раз. У меня будет столько чистого нижнего белья, что его хватит до конца моей жизни.
Запустив машины, я сажусь на скамейку и достаю свой телефон. Мне не хочется, чтобы муж моей сестры был столь же одинок, как и я. Но имею ли я право разговаривать с ним на такую тему?
Я набираю номер и звоню. Он отвечает на первом сигнале.
– Алло? Что-то случилось с Эммой? – спрашивает Мике.
– Нет, ничего страшного. Но я хочу о ней поговорить. – Мой голос эхом отражается от стен холодной прачечной. – Тебе надо приехать домой. Я проверил. Будет еще один поезд из Лулео.
Ни звука в ответ. Я опускаю мобильник, смотрю, как секунды бегут на экране.
– Алло? – говорю я.
В обеих стиральных машинах барабаны почти одновременно резко набирают скорость.
– Мне кажется, что ты не понимаешь, – бормочет Мике.
– Что я не понимаю?
– Ты молод, Симон. Ты не знаешь, как это бывает.
Одна из машин шумит, наполняясь водой. Я увеличиваю громкость телефона.
– Конечно, – говорю я. – Я моложе, чем ты. Но нам осталось жить одинаково недолго.
– Я не это имею в виду. В твоем возрасте я тоже думал, что в жизни все просто. Но в ней хватает и других цветов и оттенков, помимо белого и черного.
– Пожалуй, порой это так.
– Все слишком сложно. Ты не представляешь, как долго я боролся за то, что мы имели. У нас всегда была ясность во всем… план на целую жизнь. А потом он просто исчез.
– То же самое произошло со всеми.
– Но Эмма… когда она говорит так, словно все по-прежнему идет своим чередом… я не могу. Это выше моих сил. – Его говор изменился за недели пребывания на севере. – Я не могу, Симон. Я понимаю, что ты злишься, но я не могу. Я люблю Эмму, но это слишком тяжело.
– Слишком тяжело? Тильду убили, и люди обвиняли в этом меня. Вот что по-настоящему тяжело.
Мике кашляет.
– Весь мир превратился в одну большую кучу дерьма, – продолжаю я. – И я знаю, что свернул бы горы, лишь бы в оставшееся нам время быть с кем-то, кто меня любит. С кем-то, кому я нужен и кто…
– Я не могу, понятно?
Судя по голосу, его раздражает это самобичевание. Мне становится противно.
Я таращусь на крышки стиральных машин. Вижу, как одежда вращается за стеклом среди пены.
– Эмма заслуживает большего. Я думал так о вас обоих. Но явно ошибался, – говорю я и кладу трубку.
С моим телом творилась какая-то чертовщина. Меня лихорадило, болели кости. Я даже испугалась, что окажусь в обезлюдевшей больнице и что мне придется провести мою последнюю неделю там. И я боялась не только за себя. Мне не хотелось, чтобы папа с Мирандой ходили туда меня навещать.
Но все прошло. Я чувствую себя лучше. Моему телу осталось выдержать чуть больше недели.
Я ничего не могла писать и даже не отвечала на послания Симона. О чем нам говорить? О нашей совместной неудаче? Он пишет, что поедет послезавтра в Стокгольм навестить своего лучшего друга Юханнеса. То есть у него, по крайней мере, есть чем заняться в оставшееся время.
Если же говорить о моей персоне, пожалуй, мне следовало бы принять как должное, что нам не удастся выяснить, кто убил Тильду, и что мы старались напрасно. Но, по-моему, я не смогу согласиться с этим, даже если захочу. Мозг не позволит мне. Он просто зациклился на обратном. Отчаянно пытается найти новые пути.
Я иду мимо железнодорожной станции. Вверх по Гамла кварнгатан. Смотрю на электрический шкаф, к которому Тильда прислонилась, когда мы разговаривали в последний раз.
Я останавливаюсь. Кладу руку на холодный металл.
Здесь мы стояли, когда остальные пытались затащить нас на вечеринку к Али.
Я только что побывал у него дома. Он и Моа сидели с опущенными жалюзи и играли в «Скайрим». Оба бледные и со впалыми глазами, они напоминали подземных существ, проводящих всю жизнь в темноте. В комнате было полно всякого мусора и грязных тарелок. Дверь мне открыл отец Али и попросил меня попытаться уговорить их выйти на улицу хоть ненадолго. Но толку от меня не было. Но я не за этим и приходил туда.
Я попрощался с Али. Сказал, что понимаю, почему он не захотел больше общаться со мной. Все из-за страха потерять наших друзей, когда гибель была так близко. Он струсил, но, пожалуй, в аналогичной ситуации я вел бы себя точно так же.
