С завтрашнего дня джигиты Захарыча станут собираться за океан, а он – в неизвестность. Старый берéйтор, отдавший цирку более пятидесяти лет, и его четырёхлетняя собака Варька на какое-то время останутся не у дел. Уже завтра нарушится привычный уклад жизни и вещей.
– Ничего, Варюха, не пропадём! Цирк он круглый, в каком-нибудь углу для нас место найдётся… – Захарыч потрепал собаку по шерсти и поцеловал в нос. В ответ Варька лизнула Стрельцова в лицо, мол: «Конечно, не пропадём! Я же с тобой!..»
Началось второе отделение сегодняшнего прощального представления.
Всё было как всегда. За кулисами выстроились по двое три пары всадников. Казбек в белой бурке и такой же папахе строго оглядел своих партнёров. Они сидели на конях рост в рост, как влитые. Его отряд был в чёрных бурках. На груди поблескивали серебряной отделкой газыри…
– Ну, что, ещё разок? Не расслабляться, повнимательней!
Цирковой оркестр закончил вступительную увертюру.
– Тишина, приготовились! – Казбек сверкнул глазами.
На манеже, инспектор, подчёркнуто торжественно объявил:
– Конно-акробатический ансамбль «Казбек»! Руководитель – народный артист Осетии…
Стрельцов, когда открывался занавес, каждый раз крестил своих орлов в спины. Джигиты выходили на манеж, защищённые любовью старого берейтора и силою крестного знамения. Неважно, что в труппе были и мусульмане, и православные, и католик, и даже иудей. «Бог – он один для всех! А кто как молится – разница невеликая. Главное, чтобы вера жила в душе…»
– Ну, Захарыч! Осэмени! – Эльбрус просительно посмотрел на Стрельцова.
– Не дай бог! – Сашка Гáлдин сделал страшные глаза.
– Почему? Он всегда так дэлает. Просто хочу, чтобы сегодня я это видел, спокойней как-то…
– Если Захарыч «осэменит», то родится ещё один такой, как ты – с кривыми ногами и бешеной головой, тогда пипец нашей Америке!
– А, если такой, как ты, то придётся вместо обрезания тебе вообще его отрезать – он ведь у тебя вместо головы! – намекнул Шамиль на любвеобильность Галдина и частые скандалы по этому поводу.
Сашка тут же отреагировал с озорной улыбкой:
– Я ему не хозяин. У него своя голова… на моих плечах.
– Ого! Скакать не мешает? Смотри, зацепишься, больно будет!
– Разговоры! – Казбек поднял руку. – Всё лишнее в сторону!..
Захарыч по своей многолетней привычке и сегодня благословил крестом выход артистов на манеж. Всё как всегда…
– В добрый час! Храни Господь!.. Вот я вас и «осэменил», сынки! На прощание… – Захарыч прикрыл веки и представил строгую очерёдность своего конного номера. Cейчас цирк погрузится в тревожную сумеречность. Зазвучит грустная кавказская мелодия стройного хора мужских голосов. Пространство заполнит музыка многоголосия, тихая, широкая, загадочная. В ней сразу оживут картины сотен исторических событий минувших дней. Занавес распахнётся. Манеж встретит малиново-лиловым мраком, и Казбек коротко скомандует: «Пошли!..»
Захарыч открыл глаза. Конный спектакль начался…
В красном тумане театрального света, словно в розовой пелене кавказского утра, когда предрассветное солнце, соскучившись за ночь, целует горные вершины, медленным аллюром ехали горцы. Они, как фиолетовые тени, скользили по кругу манежа, словно где-то в распадке горного ущелья крались абреки.
Из-под купола цирка зазвучал густой баритон:
Вспыхнул полный свет, словно солнце вырвалось из ночного плена, взлетев над горами. Всадники с гиканьем перешли в галоп, и закружилась каруселью кавказская история…
Джигиты выскакивали на манеж, исполняли головокружительные трюки и исчезали за кулисами, перепрыгивая на лошадях через барьер замкнутого круга. Сложность номера всё возрастала, и уже не хватало фантазии, что же ещё можно этакое виртуозное выдумать, галопируя на лошадях? А конники, под овации, всё удивляли и удивляли…
Захарыч с ассистентами принимали разгорячённых лошадей, подавали для заездов новых. Им, как в старые добрые времена, помогал Пашка. Всё работало безукоризненно, как дорогой часовой механизм. Всадники, традиционно, успевали между заездами шутить и «заводить» друг друга. Репертуар шуток был похожим, с небольшими импровизациями.
– Аллах акбар! – ударял пятками в бок своему коню Шамиль и пулей вылетал на манеж.
– Воистину акбар! – с оскалом куража на горбоносом лице выкрикивал Сашка Галдин и летел вслед за Шамилем. У них был парный заезд. Они и в жизни, и на манеже были не разлей вода.
Друзья носились по кругу, синхронно делая вокруг конских шей сложнейшие «таджикские вертушки». Шамиль в раже кричал, дико взвизгивая: «И-и-ха!». Галдин ему вторил не менее звучным: «Хэй-я!». Всё это сопровождалось, словно пистолетными выстрелами, оглушающим щёлканьем хлыста Казбека. Тот, в свою очередь, восседая в центре манежа на белоснежном коне, то и дело поднимая его «в свечу», подгонял лошадей и джигитов басовитым коротким: «Хэть!..»
