Велехов — ранен не был. Вообще. И потому — ему было стыдно перед своими людьми, которые те или иные ранения получили почти все и сейчас были похожи на инвалидную команду. Но он знал, что ранить его — не так то просто. Как-то давно… так давно, что лица почти стерлись из памяти — садясь в Константинополе на пароход в порту он повстречал гадалку. Это было давно… Константинополь еще назывался Истамбулом, его переименовали только в тридцать седьмом… в порту толпился народ, у касс третьего класса — перехватывали с рук билетики… жили тогда не особо что хорошо и в третьем классе всегда не хватало мест — но билет у него был, по воинской брони. Он курил, облокотившись на свежепокрашенные перила… а рядом шныряли мальчишки, торговали папиросами, газетами, халвой, жареными с солью семечками, щербетом… и надо было опасаться за свой кошелек, потому что помимо торга, пацаны были опытными карманниками и могли стянуть бумажник у зазевавшегося богача за милую душу. Но Велехов за своим карманом не сказать, чтобы следил, потому что в кармане особо ничего и не было…
Тогда то к нему и пристала цыганка. Он имел дело с цыганами в Багдаде — а их там была тьма тьмущая — и выучил выражение «Джа, ромалэ, лавэ нанэ», что значило «отстаньте, цыгане, денег нет». Он и тогда сказал то же самое — а цыганка вцепилась ему в руку, а потом на русском и говорит: Смерть тебя, добрый молодец, не возьмет, будет мимо ходить, да не возьмет — только и жизни тебе не будет. А потом — бросила руку и скрылась в толпе, не взяв ни полушки денег.
Он теперь хорошо понимал ее. Если бы он мог — он бы отдал свою жизнь за жизни тех, кто сгорел или был искалечен, как Кательников. Он помнил, как вцепилась в него жинка Петра… как чувствовала. Как чувствовала…
— Атаман…
Петро — словно почувствовал. Сбавил шаг и пошел рядом. Просто удивительно было, сколько в этом богатыре — было силы, что даже оторванная рука — не сшибла его с ног…
— Чего нос повесил…
— Того…
Петро кашлянул.
— Ты не вздумай…
— Чего?
— Сам знаешь, чего. Грех это…
Странно — но Велехов даже не думал о том, чтобы покончить с собой. Даже после такого. Казаки верят в Бога. Верят в то, что если и остались в живых — то для того, чтобы отомстить…
— Ты, чего, атаман…откуда?
— Не помню. Читал где-то…
Кательников — только и смог, что промолчать
— Что, брат, скверно совсем…
— Да, чего. Живы будем, не подохнем.
Кательников вздохнул и заключил
— Сдали нас, атаман… Сдали.
— Кубыть и нет. Радировали… подняли самолеты. Не знал я… який ад будет.
— Бензин, кубыть. Бомбы с бензином.
— Кубыть, так.
— Как будем?
Жизнь — ответила за Григория, как всегда — неожиданно и страшно. С горной гряды — секанул пулемет — и тут же, с тыла — ему ответил второй.
Врюхались!
— Сотня, к бою! — привычно заорал Григорий, падая на землю — огонь на ответ!
С ходу было понятно — попали. Узкая, ведущая в горы тропа, слева обрыв — метров десять и там — пересохшее русло реки, вади. У них метров пять земли, и ни туда, ни сюда. Только летящий градом свинец — к пулеметам, присоединились еще несколько автоматов. Автоматов… глухой, солидный кашель автоматов Григорий запросто различал на слух. Автоматы — могли быть либо у САС, либо…
Додумать он не успел — плескучий взрыв гранаты отправил его в небытие…
Как это обычно и бывает… у победы много отцов, поражение же всегда сирота.
Разгром идаратовских и племенных банд на подступах к Шук Абдалле, срыв планов казаков-наемников Аль-Хабейли — вызвал в городе небывалое оживление, равного которому старожилы не помнят… наверное, со времен интронизации[39].
Первым делом — эмир Абу послал своих людей собирать тела. Тел было много… даже с учетом того, что многие сгорели до пепла из-за применения напалма, а кого-то — горцы утащили обратно в горы — удалось найти более трехсот относительно неповрежденных тел. Их стащили в город и положили на площади рядом с базаром, выставив оцепление. Эмир Абу запретил их хоронить, тела — на глазах у людей терзали собаки и крысы. Так эмир давал понять всем, что тот, кто восстанет против него — не будет иметь покоя даже к смерти, он не будет похоронен по обряду, а будет разорван собаками и обречен на вечные скитания в пределах ада.
Сам эмир — в первый же день — прибыл к этому месту в сопровождении сильной охраны. Он ничего не говорил, просто смотрел на поругание своих врагов даже в смерти — а его люди бросали в толпу монеты…
