Он сунул руку в кейс и взял сику[18]; оружие оказалось на удивление тяжелым. Провел пальцем по лезвию и почувствовал, насколько оно заточено; возможно, оно даже способно разделить лист бумаги, как какой-нибудь нежный бифштекс. Лезвие переливалось, как чистейшей воды бриллиант, отражая проникавшие в машину лучи света. Жестом ласкового папаши, кладущего в кроватку любимое чадо, Сикариус осторожно вернул сику на ее место. Знал, что недолго этой реликвии оставаться без дела.
Она жаждала крови.
Обескураженное лицо Валентины Фэрро стало для Томаша своего рода предупреждающим сигналом: скорее всего госпожа инспектор не в восторге от открытия, что в Библии не счесть ошибок. Она замкнулась, и между ними сразу возник барьер отчуждения. Португалец сознавал, что, если и существуют весьма деликатные темы, то религиозные убеждения, несомненно, относятся к таковым, и не стоило, пусть даже и во имя правды, ранить чью-либо чувствительность, тем более оскорблять.
Чтобы сгладить ситуацию, он бросил взгляд на часы и чуть театрально изобразил удивление.
— Надо же, как поздно-то! — воскликнул Томаш. — Пора мне возвращаться в Форум Траяна. Реставрационные работы заканчиваются с рассветом, и профессор Понтиверди рассчитывает на меня.
Валентина сделала недовольную мину.
— Без моего разрешения вы никуда не пойдете, — сказала она, как отрезала.
— Это почему же? Разве я вам еще нужен?
Инспектор перевела взгляд на лежащее на полу тело под простыней.
— Мне надо раскрыть преступление, а ваши таланты могут мне пригодиться.
— А что еще вы хотели бы узнать?
— Я хотела бы разобраться в том, что исследовала жертва и какое отношение это могло бы иметь к убийству. Здесь, возможно, путь к разгадке.
Томаш недоверчиво покачал головой.
— Но я ничего не говорил про отношение!..
— А я говорю.
Историк не скрыл своего изумления. Его взгляд метнулся от трупа к инспектору.
— Что? — удивился он. — Вы считаете, что Патрисию убили из-за исследования, которым она занималась? С чего вы взяли?
Лицо Валентины снова стало непроницаемым.
— Есть у меня кое-какие соображения, — прошептала она загадочно и положила руку на
Томаш не знал, что делать. Стоило ли вступать на этот неведомо куда ведущий путь? Инстинктивно чувствовал: нет, не стоило, ведь придется говорить вещи, которые любому верующему могут показаться оскорбительными. Он совсем не был уверен в разумности такого подхода: у каждого человека есть какие-то свои убеждения, и кто он такой, чтобы тревожить чью-либо душу?
Однако следовало принимать во внимание и другую сторону этой проблемы. Его подруга была убита, и, в конце концов, если следователю, ведущему дело, нужны его знания и умения, которые могут помочь в расследовании, с какой стати отказывать ему в этом? А кроме того, нельзя забывать о такой мелочи, как то, что он сам был под подозрением. И понимал, что отказ от сотрудничества со следствием может создать массу проблем.
Глубоко вздохнул, закрыв на мгновение глаза, как парашютист перед прыжком в бездну, и сделал решительный шаг вперед.
— Очень хорошо, — согласился он. — Только позвольте мне прежде кое-что выяснить.
— Все, что угодно.
Зеленые глаза Томаша встретились с небесной голубизной очей Валентины, как будто он желал добраться до самой их сердцевины и понять, что же придавало им столько жизни.
— Вы, полагаю, христианка.
Инспектор Следственного комитета сдержанно кивнула и высвободила из-под ворота рубашки скромную серебряную цепочку.
— Римская католичка, — сказала она, показав еще и крестик, украшавший нить серебра. — Как-никак, я итальянка.
— Тогда важно, чтобы вы поняли одну вещь, — начал он, приложив к груди ладонь. — Я историк, а историки занимаются исследованиями, основываясь не на постулатах веры, а скорее на религиозных, извините, артефактах: археологических находках или, например, текстах. В случае с Новым Заветом мы можем говорить преимущественно о манускриптах. Они — важнейший источник информации для понимания того, что происходило во времена Иисуса Христа. Однако пользоваться ими следует с большой осторожностью. Историк должен понять как намерения автора, так и обстоятельства, в которых был создан тот или иной текст, а не только то, что в нем непосредственно написано. Представьте, вот читаю я в газете «Правда» времен СССР новость о том, что получил по заслугам приспешник империализма, вредивший делу революции. Тогда я должен отбросить всю идеологическую риторику и уяснить следующее: был казнен человек, боровшийся с коммунизмом. Верно?
Взгляд Валентины казался ледяным.
— Вы ставите на одну доску христианство и коммунизм?
