Последняя тайна полностью

— Нет, не дьявол, — возразил Томаш, стараясь взять себя в руки. — Ангел!

Госпожа инспектор цокнула языком.

— Счастье-то какое привалило! — воскликнула она, закатив глаза. — Я в лотерею выиграла галантного кавалера! Впрочем, это значит, что римляне оставили в Португалии достойное наследство!

Томаш покраснел и опустил глаза.

— Извините, был несдержан.

Итальянка вытащила из внутреннего кармана жакета визитную карточку и предъявила ее посетителю.

— Меня зовут Валентина Фэрро, — представилась она официальным тоном. — Я инспектор Следственного комитета Италии.

Посетитель улыбнулся.

— Томаш Норонья, кавалер-ухажер. В свободное время подрабатываю еще профессором в Новом университете Лиссабона и консультантом в Фонде Гюльбенкяна. И за что же мне была оказана честь быть приглашенным в столь экзотическое место и в столь малоприличное время?

На лице Валентины возникла недовольная гримаса.

— Вопросы здесь задаю я. Надеюсь, возражений нет, — осадила она его строго и вперила взгляд в собеседника, не моргая, как кошка, чтобы зафиксировать его реакцию на слова, которые собиралась произнести. — Вы случайно не знаете профессора Патрисию Эскалону?

Томаш не скрыл удивления.

— Патрисию? Конечно, знаю. Это моя коллега по Университету Сантьяго-де-Компостела. Очень симпатичный человек. Из Галисии. Знаете, что галисийцы и португальцы — народы-братья? — он посмотрел на итальянку с некоторым беспокойством. — А что? Что случилось? Почему вас интересует Патрисия? Что-то произошло?

Инспектор, сузив глаза, внимательнейшим образом изучала его лицо, пытаясь понять степень искренности ответной реакции. Какое-то время она молчала, взвешивая все за и против, прежде чем сделать следующий шаг.

Наконец, решилась.

— Профессор Эскалона умерла.

Сообщение прозвучало как нежданная пощечина. Томаш вытаращил глаза и сделал шаг назад, как будто его качнуло от удара.

— Патрисия? Умерла? — какое-то мгновение он стоял, открыв рот, пытаясь переварить эту новость. — Но… но… этого не может быть! Это абсурд какой-то! Как же это… Что же случилось?

— Ее убили.

Новый удар.

— Что?

— Этой ночью.

— Но… но…

— Здесь, в Ватикане.

Оглушенный этим известием, Томаш сделал несколько нетвердых шагов и буквально рухнул на здоровенный стул, стоявший у стола с картой Ватикана.

— Патрисия? Умерла? Здесь? — он говорил отрывисто, размеренно покачивая головой, как будто пытался понять какую-то совершенно бессмысленную вещь. — Но… но… Кто? Зачем? Как? А что случилось?

Итальянка подошла неспешно к нему и провела рукой по плечу, выражая сочувствие.

— Теперь вы понимаете, почему я здесь, — сказала она. — Да и вы тоже.

— Я?

Валентина кашлянула, как случается, когда нужно обдумать вопрос.

— Знаете, при расследовании убийства человека, как правило, находится ключевая для установления истины фигура, — сказала она. — Это последний человек, с кем жертва встречалась или хотя бы разговаривала.

Томаш был все еще настолько ошарашен, что почти не реагировал на слова.

— Что-что?

— Дело в том, что мы получили распечатку разговоров, которые вела профессор Эскалона по мобильнику за два часа до смерти, — продолжала размеренно Валентина. — Догадайтесь, кто был последним ее собеседником?

Но как же могло такое случиться, что Патрисию убили? — этот вопрос безостановочно вертелся в голове Томаша. Это известие было настолько трудно воспринять, что он едва ли слышал, что ему говорили.

— Что-что?

Валентина глубоко вздохнула.

— Вы.

Холодком встретил Дублин одинокого пассажира, спускавшегося из только что приземлившегося роскошного самолетика Cessna Citation X. Был уже третий час ночи, и аэропорт должен был вот-вот закрыться на пару часов, так как этот рейс был последним за истекшую смену, а первый нового дня ожидался только в шесть.

У пассажира была с собой только ручная кладь — чиновничий кейс из черной кожи, который даже никто не досматривал, так как взлетал он с маленького аэродрома на специально зафрахтованном для него двухмоторном самолете-малютке. Незнакомец шел к выходу, ориентируясь по указателям, и был крайне недоволен, пробурчав что-то, когда его направили к таможне; он ведь перемещался в воздушном пространстве Евросоюза, и не было необходимости, полагал он, предъявлять документы. Впрочем, расстраиваться было ни к чему, так как ирландский таможенник лишь бросил сонный и безразличный взгляд на его паспорт.

— Прибыли откуда? — спросил он явно из любопытства, а не по служебной инструкции.

— Из Рима.

Ирландец, очевидно практикующий католик, меланхолично вздохнул, как человек, для которого поездка в Рим оставалась голубой мечтой. Он, наверное, завидовал только что прибывшему пассажиру, что совсем не помешало ему обозначить приветливую улыбку и показать жестом на выход.