Художественно переработанное древнегреческое произведение Софокла о царе Эдипе, в котором повествуется о том, что за всякое деяние обязательно и неотвратимо последует воздаяние.
«Я много плакал, много троп заботы
Измерил в долгих странствиях ума.»
ОДНАЖДЫ
Назавтра Лай должен был возвращаться в Фивы. Он чувствовал, что в доме Пелопа явно перевкушал яств со стола радушного хозяина, да и кубок наполнял излишне часто игристым, янтарным вином. Теперь Лай лежал, запрокинув руки за голову, в зале, отведенном для именитых гостей, на широком, роскошном ложе и, время от времени, его мучила отрыжка, одолевала дремота и в животе нехорошо урчало. Его праздничные одежды смялись и носили следы жирных и винных пятен. Прикрыв глаза в дрёме, он видел пышную фигуру женщины, её упругую высокую грудь, изящную, словно из мрамора шею.
Лаю хотелось ущипнуть эту грудь, он потянулся рукой… Очнувшись от дрёмы, он невольно поморщился и перевернулся на живот. Веки вновь отяжелели, и перед глазами предстало лицо юноши. Лай напрасно тщился вспомнить, кому принадлежит этот божественный облик, однако мысли ворочались в мозгу тяжело и лениво.
Лай проснулся от зычного голоса пелопова раба. Тот возвещал громогласно в соседнем покое о прибытии из гимнасий Хрисиппа, сына Пелопа. И тут Лай вспомнил, кому принадлежит, виденное им прекрасное лицо, обрамленное волнистыми, короткими волосами, с чёрными большими глазами и тонкими точёными крыльями носа.
Лай сел на ложе, трижды хлопнул в ладоши и к нему, тут же явился раб, стоявший все это время по ту сторону проёма входа в покои, за колоннами.
— Короткий хитон, сандалии и вина, — хриплым голосом, коротко приказал Лай и сел, подобрав колени и положив на них голову. А она гудела от излишеств и предвкушения встречи с Хрисиппом. Вскоре явился раб, со всем требуемым и с сосудом, наполненным водой. Он одел Лая, ополоснул ему ноги, протянул полный кубок вина. Лай долго вертел кубок, что-то прикидывал, соображал, морщился, глядя на игристую жидкость, наконец, собрался с духом и, закрыв глаза, выпил содержимое. После этого из его лёгких вырвался вздох облегчения и довольства. Он махнул на раба рукой, тот, молча удалился. В это время послышался добродушный голос входящего Пелопа.
— О! Наш высокий гость весьма чтит бога Дионисия, как и всякий, уважающий себя эллин.
Пелоп остановился у входной колонны, рядом стоял юный Хрисипп.
— Не хочет ли царь фиванский отдохнуть в тени портика?
Друзья направились к выходу. Они расположились на мраморной скамье, рядом стоял такой же столик. Стройные ионические колонны создавали впечатление, что портик парит над холмом. Между колоннами тянулись виноградные лозы. Солнце клонилось к закату. Гроздья винограда светились в солнечных косых лучах, от мраморного пола тянуло блаженной прохладой. Хрисипп сел рядом с отцом, напротив Лая.
— Ты завтра покидаешь нас, — с неподдельной грустью сказал Пелоп, — остался бы ещё ненадолго.
— Нет, я должен быть в Фивах.
— Жаль конечно, однако, если богам будет угодно, ты ещё навестишь нас.
Появились рабы с разносами. Оливки и виноград, амфора и два кубка украсили мраморный столик.
— Что же я не вижу третьего кубка!? Для третьего мужа, — смеясь удивился Лай.
— О, нет, — коротко запротестовал Хрисипп, до того молчавший.
— Он ещё не муж, но юноша, — торжественно и гордо возвестил Пелоп, — и этот отрок нам споет сегодня. Я хочу, чтобы ты послушал его песни. Мои друзья, слушая Хрисиппа, говорят, что это сам Орфей поет его голосом и играет на лире.
Один из рабов подал юноше инструмент. Так, беседуя и слушая песни Хрисиппа о Героях, друзья просидели за кубками почти до темноты. Чем дольше Лай слушал сладкозвучные песни сына Пелопа, чем внимательнее всматривался в его нежные прекрасные черты, тем больше он желал не расставаться с ним.
Поздно вечером, когда гости Пелопа захмелели и политические беседы наскучили им от чрезмерных возлияний и непослушания языков воле их владельцев, Лай подозвал к себе Пелопа и, упрямо мотая головой, спросил
— А почему нет Хрисиппа?
Пелоп, также, не очень хорошо владея собственным телом и мыслями, склонившись почти к уху царя фиванского, пробормотал,
— Не муж, но мальчик…возлияния не угодны…этому…виноградарю, Дио…Дио… — …нисию, — закончил Лай.
— Как неугодны? Богу виноделия? Неуг…
— Да, богу вино…,-перебил Пелоп.
— Э нет, — Лай помотал пальцем перед носом Пелопа, — нет. Дионисию всегда угодно. Пусть все приобщаются к возлиянию. Пусть станет мужем, эллином, воином. Мне угодно. Раб, — закричал Лай, — Раб! Хрисиппа зови. С лирой.
Раб удалился. Гости сидели по двое, по трое. Слева от друзей два гордых эллина заспорили. Но в чем суть спора, они и сами не знали. Слышались проклятия, имена богов, кто-то сзади Пелопа, призвал в свидетели бога Пана. Один из юных гостей посылал своего старшего сотрапезника в Тартарары, и густой запах винных паров кружил головы более, нежели содержимое выпитых амфор.
Юный Хрисипп старался скрыть свое недовольство за маской безразличия. Он пел по приказу отяжелевшего и отупевшего от чрезмерностей родителя, но пел для себя, не видя и не желая видеть присутствующих.
