Флор Федулыч. А с благородными благородный и разговор будет, а с тобой, Салай Салтаныч, мы этот разговор кончим.
Салай Салтаныч. Водка пил?
Флор Федулыч. Нет еще, своего часу дожидаюсь.
Салай Салтаныч. Пойдем балык есть, с Дону пришел.
Дульчин. Вот так ловко! В десять минут!… Не томили долго.
Дергачев. Я тебе говорил!
Дульчин. Убирайся! Ну, музыка, нечего сказать! И какой разговор невинный: у того зубы болят, охает, на свет не глядит… тот приметам верит, дурной сон видел; третий на свидание торопится: «Мне, говорит, некогда; пожалуйста, господа, не задерживайте!…» Чиста работа!
Дергачев. Каково было мне смотреть, как ты деньги отдавал.
Дульчин. Ну, кончено дело! Об себе я не тужу, я пустой человек, и жалеть меня нечего. Мне жаль Юлию… ты ее успокой.
Дергачев. Зачем ее успокоивать.
Дульчин. Вот что: ты ночуешь, конечно, у меня?
Дергачев. Пожалуй.
Дульчин. Напьемся завтра кофейку, потом заряжу я револьвер…
Дергачев. Полно, что ты!
Дульчин. Что ж, в яму садиться? А после ямы что? Ведь я жил, жил барски, ни в чем себе не отказывал, каждая прихоть моя исполнялась. Ведь мне ходить по Москве пешком в узеньких, коротеньких брючках да в твиновом пальто с разноцветными рукавами – это хуже смерти. Я – не ты, пойми! Я рубли-то выпрашивать не умею.
Дергачев. За что ж ты меня обижаешь? Я тебе преданный человек.
Дульчин. Что мне в твоей преданности! гроша она не стоит медного, а мне нужны тысячи: где я их возьму? Сегодня последний день моей веселой жизни. Прокутим остальные деньги, поедем отсюда куда-нибудь, мне здесь все надоело, все противно.
Салай Салтаныч
Дульчин. Проиграл.
Салай Салтаныч. Пустой ты человек, пустой ты человек.
Дульчин. Ну, пожалуйста, ты не очень, я не люблю.
Салай Салтаныч. Пустой ты человек, дрянь.
Дульчин
Салай Салтаныч. Что пугаешь! Нажил деньги – человек, прожил деньги – дрянь.
Дульчин. Да как я наживу, ефиоп ты этакой! Деньги наживают либо честным трудом, либо мошенничеством, ни того ни другого я не умею и не могу.
Салай Салтаныч. Честно – нечестно, кому нужно! Нажил деньги, хороший человек стал, все кланяются; детям оставил, спасибо скажут.
Дульчин. Знаю я вашу азиатскую философию-то.
Салай Салтаныч. Я твой папенька знал, хороший был человек, деньги нажил, тебе оставил, а ты что?
Дульчин. Толкуй! Тогда можно было наживать.
Салай Салтаныч. Всегда можно, надо ум.
Дульчин. Ум-то хорошо, да и совесть иметь не мешает.
Салай Салтаныч. Какая совесть? Где твоя совесть? Чужие деньги бросал – это совесть? Тому должен – не заплатил, другому должен – не заплатил, это совесть? Украл, ограбил – нехорошо; а бросал деньги – хуже. Украл, ограбил – молись богу, бедным давай, бог простит. Я знал один грек, молодой был, разбойник был, по морю ходил, пушки палил, людей бил, грабил; состарился, монастырь пошел, монах стал, человек нравоучительный.
Дульчин. Ну, что ты с баснями-то, очень мне нужно!
Салай Салтаныч. Кто бросал деньги, убить его скорей; такой закон надо. Слушай: были три брата, там на Кавказе…
Дульчин. Мне и без тебя скучно, а ты с глупостями.
Салай Салтаныч. Родитель деньги оставил: один торговал, другой торговал – наживал, третий мотал. Братья подумал, подумал, поговорил промежду себя, посоветовал, зарядил ружье, убил его, как собака. Больше не стоит.
Дульчин. Ну, прощай! Твоих рассказов не переслушаешь.
Салай Салтаныч. Куда – прощай! Пойдем, ужинать будем. Слушай меня! Будешь слушать меня, человек будешь, не будешь слушать – пропадешь!
Глафира Фирсовна. Иль нейдет, упрямится? Поди, Салай Салтаныч, я его приведу, – у меня не вырвется.
Салай Салтаныч
Глафира Фирсовна. Эк тебе счастье привалило! Не ожидала, – признаюсь. С ума ведь ты девку-то свел.
Дульчин. Будто?
Глафира Фирсовна. Уж верно. Только ты теперь не зевай, лови, а то улетит. Закружи ее хорошенько, и шабаш! Аль не умеешь?
Дульчин. Положим, что умею; увлечь девушку не трудно, особенно такую чувствительную, да что толку?