Две недели мучений растянулись в бесконечность. Каждый новый день приносил боль, унижение, жажду и голод. Я уже не помнил, каково это — просто лежать, без криков истязателей, без гнилого привкуса крови во рту. Но внутри меня что-то менялось. Я чувствовал это. Организм приспосабливался.
Бандиты, конечно, заметили, что я заживаю быстрее, чем должен бы. Но они не придавали этому большого значения. Для них я оставался очередной жертвой. Их игрушкой.
На седьмой день одиночества, когда моё тело едва держалось на грани жизни, в камеру швырнули нового пленника. Мужчина лет тридцати, с исхудавшим лицом, бритым черепом и глубокими тенями под глазами.
— Артем, — представился он хриплым голосом.
Я едва мог говорить — губы были разбиты в мясо, но я прошептал:
— Марк…
Тёма сел рядом, тяжело дыша. Прошло несколько минут молчания. Я прищурился, силясь разглядеть его в полумраке. Видел, как он нервничает, сжимает кулаки, словно пытаясь унять дрожь.
— Что снаружи? — прохрипел я. — Что там происходит?
Артем вздрогнул, посмотрел на меня, помедлив, тяжело вздохнул и, покачав головой, облизал пересохшие губы.
— Всё изменилось, — наконец выдавил он. — Эти твари, мутанты… Они теперь почти неуязвимы. У них какое-то поле. Пули их больше не берут, совсем. Ножи, топоры ещё работают, ну или что-то мощное, вроде пулемёта или снайперки. — Он сплюнул кровь. — А ещё люди… Начали творить что-то нереальное.
Я нахмурился, приподняв голову.
— О чём ты говоришь? Что случилось? — мой голос был хриплым, но в нём слышалась напряжённость.
Тёма медленно провёл рукой по лицу, будто собираясь с мыслями, затем еще раз облизал пересохшие губы и тихо продолжил:
— Я видел парня, который взглядом машину перевернул. Другой — швырнул молнию прямо из рук. Это не бред, это реальность. Кто-то получил силу.
Я задумался. Моё тело… Оно тоже изменялось. Я чувствовал это.
Через пару дней Тёму забрали. Он не вернулся.
Но я остался.
И пытки продолжились. Только теперь всё стало ещё хуже.
Ёжик, один из самых жестоких ублюдков, вдруг обнаружил в себе дар. Пирокинез. Он мог зажигать вещи силой мысли. Это открыло перед ним новые горизонты пыток.
— Ты, значит, выжить решил? — ухмыльнулся он однажды, разминая пальцы. — Давай посмотрим, насколько крепкий.
Пламя вспыхнуло на его ладони, а через мгновение всполохи огня скользнули по моей коже, обжигая плоть. Запах горелого мяса заполнил камеру, но я сжал зубы, не давая этому ублюдку насладиться моими криками.
Я помнил, как уголовник с ухмылкой рассказывал мне о том, как Слава погиб. Как тот до последнего отбивался, истекая кровью, как кричал, сражаясь с тварями, пока его не разорвали. Я сжал кулаки, ногти впились в кожу, но я уже не чувствовал боли.
Внутри разрасталась пустота. А затем — ненависть.
Ненависть клокотала внутри, кипела, смешивалась с болью, становясь её продолжением. И тогда я понял — пламя не причиняет мне той боли, что прежде. Оно было уже не врагом. Оно становилось частью меня.
Ублюдок сжигал меня заживо. Раз за разом. Но не видел главного — я адаптировался.
Сначала огонь причинял ту же адскую боль. Кожа лопалась, мышцы обугливались. Но вскоре я понял, что боль меняется. Она больше не была нестерпимой. Я ощущал огонь… И понимал его. Я начинал чувствовать тепло иначе. Оно уже не пугало меня. Оно… становилось частью меня.
Прошла ещё неделя.
Ёжик расслабился. Они все расслабились. Думали, что сломали меня. Что превратили в забитого раба.
Они ошиблись.
Когда Ёжик в очередной раз вошёл в камеру, я набросился на него, как зверь.
Я не бил — я рвал. Вгрызался зубами, ломал пальцы, выдавливал глаза. Ёжик завопил, пытаясь вырваться, но я был быстрее. Мои руки, окрепшие после недель истязаний, сжимались, как тиски. Хрустнули кости.
Ёжик захрипел, отчаянно пытаясь зажечь меня, но пламя уже не причиняло боли.
Огонь больше не был врагом.
Он был мной.
Яркая вспышка охватила тело Ёжика. Он заорал, но уже было поздно. Огонь, который он считал своим союзником, теперь подчинялся другому хозяину. Я чувствовал, как языки пламени обвивают мои пальцы, как жар становится естественным, родным. Вскоре всё затихло.
Когда всё закончилось, я поднялся. Моя кожа затягивалась прямо на глазах. А в ладони плясал маленький огненный язык.
Я протянул руку к двери камеры и толкнул её. Дверь скрипнула и чуть приоткрылась — уголовник не запер её за собой. Он и не мог: камера не закрывалась изнутри, а пришёл он один.
Я осторожно выглянул в коридор. Передо мной простирался пустой проход, освещённый мигающими лампами. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса. Сердце застучало быстрее. Шанс на побег был, но времени — в обрез.
Пора было уходить.
Я должен уйти. Просто найти выход и уйти.
Звучит логично. Вот только я не был логичным. Я был зол.