Последние часы в Париже полностью

– Au revoir, Lise. Je t’aime[141], – бормочет он. Я слышу, как он убирает в рюкзак остатки нашего пиршества, кроме коврика подо мной. Мне требуются все мои силы и мужество, чтобы не кинуться ему на шею, умоляя не уезжать.

– Лиз, я не могу остаться. Не могу оставить своих мальчиков без отца. – Он гладит меня по волосам.

Я вздрагиваю. Он чувствует это и быстро опускает руку.

– Прости. Мне так жаль.

Заткнись! Мне хочется наорать на него. Но я храню молчание. Я представляю себя гранитным валуном, и у меня не дрогнет ни один мускул. Он должен уйти сейчас же. Он должен. Или я могу сломаться.

Я чувствую, как он уходит. Но не смотрю на него, и пустота внутри расширяется, угрожая поглотить меня целиком. Но я продолжаю дышать.

Я встаю и иду в море, чувствуя, как волны плещутся о мои ноги. Я сажусь на мелководье, наблюдая, как кружит в воде подол моего платья. Я брызгаю водой на лицо, позволяя ей смешаться со слезами, ощущая вкус соли на губах.

Не знаю, как долго я остаюсь там, пытаясь разобраться во всем, пытаясь быть храбрее, чем когда-либо.

И тут я слышу, как кто-то зовет меня по имени.

Я оборачиваюсь и вижу свою дочь. Мою прекрасную дочь.

– Мама, мама! – кричит она.

Я поднимаюсь ей навстречу, и она заключает меня в объятия.

– Мама. Я люблю тебя. – Впервые она произносит эти слова с тех пор, как была маленькой. – Я люблю тебя, мама, – снова говорит она, как будто знает, что ее слова возвращают мне жизнь.

Я подхватываю ее и кружу, как маленькую девочку. Для меня она невесомая. Моя дочь, сотканная из света, воздуха и любви.

Себастьян вернул ее мне. И оставил ее здесь, со мной, где ей и место.

– Жозефина, ты здесь.

– Да, мама, я здесь. Я с тобой!

Я перестаю кружиться и целую ее влажную щеку. Приглаживаю ее непослушные волосы. Она – моя семья, и она вернулась домой. Я крепко прижимаю ее к своей груди, смаргивая слезы. Сквозь туман в глазах я смотрю поверх ее плеча и вижу пару голубок на мелководье. Наклонив головки набок, они поглядывают на меня, а потом расправляют крылья и улетают – ослепительно белые на фоне голубого неба. По мере того как они растворяются в синеве, меня охватывает чувство свободы. Я наконец-то вырвалась из паутины лжи. Я крепче обнимаю Жозефину, сердце подкатывает к самому горлу, и я глубоко вдыхаю, позволяя воздуху наполнить мои легкие жизненной силой. Это жизнь. Жизнь, полная возможностей. Такой жизнью я хочу жить.

Начало ноября 1963 года

Хрустящее зимнее утро. Солнце светит ярко, но не особо греет. Меня пробирает дрожь, и я теснее прижимаюсь к Жозефине, пока мы ждем поезда.

– Я не возвращалась в Париж с тех пор, как уехала с тобой в утробе. – Я смеюсь, хотя это не смешно.

Она серьезно смотрит на меня.

– Ты справишься?

Я снова смотрю на телеграмму от матери:

Папа умер в пятницу. Похороны во вторник. Пожалуйста, приезжай.

Мой отец – папа; я не называла его так с раннего детства. Всплывают давние воспоминания о нем; папа забирает меня из школы в субботу утром, ведет прямиком в кондитерскую, позволяя выбрать торт к дню рождения моей матери. Папа громко распевает в ванной. Кто этот человек, который был моим отцом?

Прибывает поезд, и мы заходим в пустой вагон. Жозефина садится у окна, и я устраиваюсь рядом с ней, положив руку ей на колено. Мне нужно чувствовать ее телесность. Мне нужно знать, что она здесь.

Когда сельские просторы уступают место бетону и зданиям по мере приближения к Парижу, что-то трепещет у меня в животе. Стыд и страх, которые я испытывала, когда уезжала, все еще со мной.

Как будто чувствуя это, Жозефина накрывает мою руку ладонью.

– Мы почти приехали, – бормочет она.

Я не двигаюсь, пока поезд медленно тащится вперед. В поле зрения появляется платформа. Поезд останавливается, и Жозефина одной рукой подхватывает наш маленький чемодан, а другой берет меня за руку.

– Идем, мама.

Но я цепенею, не в силах пошевелиться. Париж. Слишком много воспоминаний. Это приводит меня в ужас.

Жозефина ставит чемодан на пол и садится рядом со мной. Она обнимает меня за плечи и подбадривает:

– Все будет хорошо.

Затуманенными глазами я смотрю на свою прекрасную, чуткую дочь и знаю, что с Жозефиной рядом готова встретиться лицом к лицу с воспоминаниями. Я целую ее в щеку.

– Идем, – говорю я. – Посмотрим Париж.

Мы выходим из поезда, и я как будто ступаю в другой мир. Это не тот Париж, который я помню. На перроне толчея и суматоха; люди болтают, кричат, смеются. Исчезли зловещие мундиры, черные сапоги, полуголодные, окаменевшие граждане. Я замираю на мгновение, впитывая энергию, радость, свободу, и удивляюсь, как это могло произойти. Как такое возможно?

– Элиз! – кричит кто-то. Изабель подбегает к нам, обнимает меня, потом Жозефину. – Я так рада, что вы приехали!